— Настал нужный вечер. Сам Дмитрий Львович нарочно из Москвы отъехал, чтобы подозрениев не было. Я лошадь привязал у библиотеки, напротив. Во дворе — ни души! Без шума в квартиру забрался, по плану нужные книжки вынул. Набил один мешок, только за второй взялся — слышу кто-то ключом в дверях ковыряется, знать, хозяин явился. Ну, думаю, пропал! Надо выкручиваться. Спрятался я, а когда Абрамов дверь за собой на задвижку затворил, я мешок ему на голову накинул, придушил слегка. А он слабый, как котенок, быстро в омрак упал. Смекаю: тикать надо! Вдруг меня как бес в ребро толкает: «Да повесь его на веревку! Пусть все думают, что сам удавился». Пододвинул я стол под люстру, встал на стул, привязал веревку (на кухне нашел). Спустился вниз, да его голову в петлю засунул, чтоб в воздухе болтался. А где чертежный план? Как в воду канул! Плюнул я, прорехи в шкафу разными книжками заложил, да и ушел обратным ходом. Без затруднений! Поначалу я все домой отвез — как приказал Дмитрий Львович. А тут шум начался, газеты пишут, я испугался. Оба мешка переправил к свояченице, она в Сокольниках живет. Только, грешен, одна картинка очень мне понравилась, думаю: мало ли на свете картинок? Ведь никто не догадается, что это
Теперь Дмитрий Львович уже не запирался. Он объяснил, что ему до зарезу были нужны деньги — хотел:
— С любимой женщиной в Ниццу съездить, да чтоб с шиком!
К отцу обращаться было бесполезно, на эти «глупости» он не дал бы и копейки. В этот момент, как на грех, подвернулся некий «князь Б.» (газеты его фамилию не расшифровали), он обещал за первопечатные редкости и альбом громадные деньги. Зародился план, на первый взгляд, почти безобидный. Тогда и появился чертеж, который Соколова укрепил в мысли об убийстве Абрамова.
Суд отправил преступников на каторгу: Терентия на 9 лет, а Дмитрия на три с половиной года.
Что стало с нашими остальными героями? Д. В. Ульянинский напечатал тиражом 325 экземпляров трехтомный каталог своей обширной библиотеки, ставший важным вкладом в российскую культуру. Этот каталог считается необходимой принадлежностью собрания всякого серьезного библиофила. Ученый умер в феврале 1918 года.
С Рацером судьба обошлась круче. Он рискнул, после большевистского переворота на запад не уехал. Все, что он нажил долгими годами труда, у него было отобрано. Но с наступлением НЭПа этот талантливый человек снова встал на ноги, организовал торговое дело. В 1927 году вышел «Список абонементов московской городской сети». Передняя обложка и корешок толстенной книги рекламно украшены именем Якова Ра-цера.
В начале тридцатых годов его направили в Кузбасс — налаживать добычу каменного угля. В 1936 году он стал жертвой большевистского людоедства — был арестован. 75-летний Рацер в камере скончался.
Что касается библиотеки Абрамова, то без хозяина она разлетелась, распылилась. Впрочем, на этом свете все рано или поздно кончается.
Тонко звенели хрустальные бокалы, матово поблескивали серебрянные приборы, стол был заставлен батареей бутылок с дорогими коллекционными винами и разноцветными водками. Двое официантов ставили перед рослым, с орлиным профилем господином то нежно-розовую семгу, то смугло-телесный балык, то черную блестящую глыбу паюсной икры. В ресторане «Славанский базар» кутили напропалую, забыв о «сухом законе», принятом в начале войны.
— Че-к, желаю еще шампанского! Французского! — на весь громадный зал рыкал господин. — И мои дамы тоже весьма желают.
Две ярко намазанные девицы, сидевшие с господином, хихикали, прижимая ко рту ладошки.
Осушив очередной бокал, господин кричал:
— Маэстры, играйте мою любимую — «Золотые денечки».
Подойдя к эстраде, пошатнувшись и едва не опрокинув чей-то столик, он залез в бумажник и швырнул к ногам цыган пачку ассигнаций. Господин говорил с явным чухонским акцентом.
Цыган Сашка, блестя ярко-синими плисовыми штанами, заломил руки, зашелся в истоме:
Прошли золотые денечки, О молодость! Где же, где ты? Любовные страстные ночки, Остались одни лишь мечты…
Возле плюшевых портьер, что в дальнем углу, скромно сидели и наблюдали за господином два сереньких, незаметных человечка. Один из них был в поношенном сюртучке, низкого роста, с оттопыренными розовыми ушками. Лицо другого уродовал глубокий фиолетовый шрам — ото рта до уха.
— Ну, рванина! — со злобой проговорил первый. — Эко его корежит…
— Гуляет! — ощерился другой. — Пусть его, недолго осталось ему веселиться.
