Соня про себя решила: «Старец приказал бояться гусара и идти мне в монастырь…» Стесняясь, произнесла:
— Тут немного денег… Оставить можно?
Отшельник отрицательно покачал головой, посмотрел девушке в глаза, как в душу заглянул, и тихо молвил:
— Жертву твори тайно, бедные уже ждут. Прощай!
Когда карета выбралась из леса, у большака стояла оборванная женщина с младенцем на руках, завернутым в какую-то грязную тряпку. Женщина заголосила:
— Помогите погорельцам, с голоду пухнем…
Соня вспомнила слова отшельника: «Бедные уже ждут». И она протянула обезумевшей от радости женщине червонец.
У Сони оказался твердый характер. Матери она сказала, как отрезала:
— Свадьбе с Егором Пантелеймоновичем не быть! Я ухожу в монастырь — послушницей. И надеюсь со временем принять постриг. Простите! Бога ради, маменька, не гневайтесь. Это сильнее меня.
Дом Облесимовых сотрясся от криков Натальи Федоровны. Она грозила материнским проклятием, геенной огненной, плакала, умоляла — все бесполезно, Соня оставалась твердой в своих намерениях.
Еще сильнее бушевал обманутый в своих ожиданиях громадного приданого жених. Ему удалось выследить Соню во время прогулки по саду. Коротаев униженно падал на колени и норовил поцеловать бывшей невесте руки:
— Сонечка, не разрушайте мое счастье! Ведь это, право, смешно — верить словам какого-то сумасшедшего. Одумайтесь, еще не поздно! Я все вам прощу! Я буду усердно служить вам, угадывать желания…
Соня вырвалась и убежала в дом, а бывший жених бросился к губернатору, потребовал:
— Под носом у властей завелся безумный негодяй, творящий безобразия! Почему он на свободе? Такому есть единственное место — в сумасшедшем доме. Следует незамедлительно заточить его туда. Иначе буду жаловаться самому государю…
— Не горячитесь, батенька, — успокоил губернатор. — Мне самому не нравится история, с вами случившаяся. Вся губерния взбудоражена. И многие, простите, сочувствуют и верят этому юродивому. В уголовном порядке я не могу его преследовать. Иван Яковлевич не совершал преступления. Дом для безумных? В Смоленске нет такого.
— Отправьте в Москву, там наверняка есть.
— Хорошо, я это сделаю из уважения к вам лично.
— Благодарю сердечно, ваше превосходительство! Ну а прежде я сам полечу этого мужлана… палкой.
Гусар Коротаев вскочил в легкую бричку и отправился в лес на поиски обидчика. Вернулся он мрачнее тучи. Лишь спустя несколько дней признался одному из собутыльников:
— Отыскал я этого юродивого. Замахнулся тростью, хотел ему ребра пересчитать, а у него на лице не дрогнул ни единый мускул. Только посмотрел на меня как бы с сожалением и произнес: «Погибнешь от своей глупости!» У меня мороз по коже пробежал, занесенная для удара рука опустилась. Теперь я хожу и все время думаю: в каком смысле слова эти понимать?
…Что касается губернатора, то он слово свое сдержал: послал в лес солдат, те схватили провидца, заковали в железо и вместе с арестантами отправили этапом в Москву.
Когда смоляне узнали о таком злодействе, то возмущались и огорчались. Но во все времена нужды и стенания народные мало интересовали власть.
Слава о чудесном юродивом-предсказателе бежала впереди него. Москвичи горели желанием видеть Ивана Яковлевича.
— Радость такая! Теперь у нас будет жить провидец замечательный. За правду его из Смоленска выгнали. Девушке из хорошей семьи глаза на жениха открыл: жулик, говорит, он у тебя. Остерегайся, а то имение твое, девица, разорит, а саму живьем в пруду утопит. Так-то!
Слушатели добавляли:
— Та девица сто тысяч провидцу пожертвовала, а он все нуждающейся братии роздал. Нестяжательный!
На Дорогомиловской заставе Ивана Яковлевича встретила громадная толпа почитателей, забросавшая его деньгами, едой, одеждой. Тот все отдал арестантам, не обошел щедростью и конвойных, обижавших его неоднократно. При этом вздыхал:
— Тоже дети Божьи! А Ему всякие люди нужны.
Толпа умильно плакала.
Поселили Ивана Яковлевича в Преображенском «безумном доме». Здесь ему предстояло провести четыре с половиной десятилетия. Ежедневно являлись сюда сотни страждущих. Одни просили исцеления, другие — совета, третьи — денег… Не всех ласково встречал прозорливец, порой гнал от себя притвор и лгунов. Но многих привечал, оказывал помощь.
Слава его стала не менее царской, а любовь к нему — едва ли не всенародной. Исцеленные Корейшей исчислялись уже тысячами, не менее было и тех, кто горячо воспевал его за «полезные и мудрые советы».
Спустя пять лет после воцарения Корейши в Москве к нему явился мужчина офицерской выправки, но наряженный в простонародную чуйку и стоптанные на бок хромовые сапоги. Это был несостоявшийся жених — Егор Коротаев, глаза его лихорадочно горели, руки нервно подрагивали. В этом несчастном трудно было узнать самоуверенного, полного животной жизни гвардейца.
Тревожно оглядевшись по сторонам, гость громким шепотом произнес:
