Калягин внимательно следил за ним. Иван часто и мелко крестился, но ко гробу не подходил. Тогда Калягин строго ему сказал:
— Ну, иди прощайся! — И, уцепившись за рукав, потащил Ивана ко гробу. Тот было упирался, но видит, что народ весь на них глядит, вздохнул, подошел к гробу, глянул в лицо покойницы, или, точнее, в то, что от него осталось и что было прикрыто белой кисеей, передернулся весь, скривился, и так отшатнуло его, что повалил на пол какую-то бабку. Так и не простился.
А как стал священник читать Евангелие, все увидали, что рот у Ивана будто набок перекосило, а нос опять стал белым как мел.
Наружная служба донесла, что после похорон Иван со своей подругой был в Торговых рядах и купил там женский платок, который спутница Архипова тут же накинула поверх вытертой котиковой шубейки. Себе Иван заказал у сапожника модные сапоги с высокими отворотами.
Филиппов изложил обстановку шефу и спросил:
— Господин полковник, прикажете брать?
К своему изумлению, он услыхал ответ Эффенбаха:
— Не спеши! И усиль наружное наблюдение…
Покачал головой Филиппов, незаметно вздохнул и решил: «Чудит начальник! Сделаю все на свой страх и риск. Докажу, что Архипов — убийца. А победителей, как известно, не судят».
Филиппов не доложил начальству, что уже успел совершить должностной проступок. Пока Иван бледнел и краснел возле гроба любимой хозяйки, он негласно произвел у него дома тщательный обыск.
В летнем картузе ему удалось обнаружить зашитые туда пять золотых рублей. Сыщик был вне себя от радости: это ли не доказательство того, что дворник причастен к убийству! Ведь сын Карепиной говорил как раз о пропаже десяти монет. «Стало быть, — веселился сыщик, — был еще сообщник, с которым монеты и поделены поровну!»
Теперь после истеричного поведения Ивана в церкви Филиппов решил: «Арестую и допрошу убийцу!»
Это он и сделал, нагрянув домой к Ивану в два часа ночи. От того сильно несло перегаром. Хмель еще не выветрился из его головы. Казалось, что он полностью растерян и туго соображает.
Сыщик тут же, в комнатушке Ивана, начал первый допрос:
— Нам известно, что ты, Архипов, убил хозяйку и поджег ее комнаты. И делал это не один. Быстро отвечай: кто твои сообщники? Только чистая правда спасет тебя, паразита, от виселицы!
Иван мотал головой и мычал:
— Не убивал…
— Какими владеешь ценностями, добытыми преступным путем?
— Не владею!
— Да? — Филиппов скривил в улыбке рот. — А ну-ка достань из сундучка фуражку. Вот-вот, эту! Что у тебя зашито сюда?
— Это пять золотых. Мне отец их передал по воле покойного деда.
— Проверим! — скрипнул зубами сыщик. — На какие деньги гужуешься со своей девкой? Ей платок купил, себе у Макаева сапоги заказал?
Помотал головой Иван, удивился:
— Надо же! Вы, господин полицейский, все знаете, даже такие тонкости проникаете… А как же вы, ваше благородие, не ведаете, что кухарке Костиной мать прислала из деревни пуд пера гусиного. Она срочно нуждалась в деньгах и продала мне его за девять рублев сорок копеек. Сам я с хорошим барышом отдал перо за восемнадцать целковых в винном магазине Депре, что на Кузнецком.
— Кому продал? Фамилия? — Филиппову казалось, что пол уходит у него из-под ног.
— Доподлинно фумилию евонную не знаю. А зовут Семеном Львовичем, такой приятной наружности мужчина, при усиках и с небольшой плешью. Очен-но веселый!
— Проверим, проверим…
— А еще барыня двадцатого числа жалованье мне заплатили, а на Новый год пять рублев пожертвовали за усердие по службе. Это все знают, покойница даже госпоже Беневольской о том хвастались.
Чуть помолчав, сокрушенно вздохнул, махнул решительно рукой и выпалил:
— Все же признаюсь в преступлении…
Филиппов так и подскочил на стуле:
— Вот и молодец, облегчи душу…
— Ох, тяжкий грех гнетет душу мою! — с надрывом всхлипнул Иван. — До дней моих последних не замолить его перед покойницей. Ведь у вас, у москвичей, какой порядок? В конце года, хочешь не хочешь, тащи денежное подношение в городскую полицию. А прежний обер Власовский строжайше запретил это. Хозяйка не знала о запрещении, дала мне восемь рублев. Вот я, — Иван, словно девушка, лишившаяся невинности, залился краской стыда, — денежки утаил для себя. Что ж мне теперь будет?
Сплюнул в сердцах Филиппов и начал допрашивать соседей.
Костина подтвердила, что продала Ивану перо. Госпожа Беневольская припомнила, что хозяйка ей говорила о денежных подношениях Ивану.
Иван радовался:
— Я ведь истинную правду докладывал, ваше благородие. Разве я мог на любимую хозяйку руку поднять?
— Не лотоши! — осадил его сыщик. — Я тебе не верю! Своим нервным поведением возле гроба убитой ты полностью себя разоблачил.
