Пришло на память, как в заброшенном доме возле Смоленского кладбища в Петербурге они, ежесекундно рискуя быть подстреленными, поднимались на пятый этаж по пожарной лестнице. И как они брали голыми руками (стрелять было нельзя, в комнате находились люди) некоего Нечаева, по кличке Людоед, зарезавшего накануне целую семью. Людоед успел схватить топор, которым навсегда оставил след на плече Соколова.
— Но весь Петербург ахнул, когда узнал, что граф Соколов выкинул в окно Людоеда вместе с топором, — рассмеялся Рыковский.
— И как всегда, «прогрессивные» журналисты, эти крысы чернильные, меня клеймили разными словами!
Эх, героическая жизнь российских сыскарей, отважных до безумства, честных до святости, еще никем по-настоящему не воспетая!
…Коляска остановилась у мастерской ювелира Хромова. Сыщики вошли вовнутрь, а обратно вернулись минут через пятнадцать уже втроем, вместе с поджарым, крепкоплечим человеком лет пятидесяти — ювелиром. Лицо его было скуластым, волевым, глаза смотрели спокойно, и чуть презрительная улыбка застыла на губах.
— Гони, извозчик, к оружейному магазину, что в Театральном проезде, — распорядился Соколов.
Они издали увидали зеркальную вывеску и богатые витрины респектабельного магазина по торговле оружием. Бородатый солидный приказчик поспешил растворить перед гостями тяжеленные двери.
В зале встретил сыщиков сам Гинкель. Это был немолодой полноватый человек в дорогом, европейского покроя костюме с добрым и чуть усталым лицом.
— Милости прошу! Чем могу служить господам покупателям?
Сыщики, задавшиеся целью нагнать на оружейника побольше страху, держались сдержанно-сурово.
— Сыскная полиция! — представился Соколов и показал жетон. — Нужно побеседовать. К вам пройдем? Или, если желаете, сразу поедем в Гнездниковский переулок, в управление сыскной полиции?
Гинкель заметно побледнел:
— Это еще зачем я понадобился? Не было беды, господи! — Он перекрестился. — И никуда ехать нет нужды. Проходите вот сюда, в мой кабинетец. Я только отпущу покупателя.
— Мы подождем, — холодно отрезал Рыковский, своими небольшими, глубоко посаженными глазами буравя оружейника. Умышленно преувеличивая звание друга, командным тоном произнес: — Полковник, блокируйте выход! А я постою тут! — И очутился почти за спиной Гинкеля.
Тот торопливо, трясущимися руками оформил покупку охотничьего ружья и отпустил покупателя.
— Закройте магазин! — приказал Соколов, разыгрывая из себя не меньше как генерала. — И не вздумайте дурить. У нас револьверы на взводе. — И для убедительности выволок из кармана оружие.
Как ни был взволнован Гинкель, он, лишь бросив беглый взгляд, вполголоса отметил:
— Револьвер системы Шамело-Дельвиня, калибра одиннадцать миллиметров! Производится с 1880 года в Сент-Этьене. Обладает большой убойной силой…
— Вот именно-с! «Убойной»! Пошли в ваш кабинет и прикажите слуге, чтобы к нам никто не входил, — с самым свирепым видом произнес Соколов.
Оставшись втроем в кабинете, друзья не менее трех минут молча сверлили взглядами Гинкеля. Тот вертелся как на огне, пытался начать разговор, но сыщики словно гипнотизировали его. Наконец Рыковский медленно разжал уста:
— Ну-с, господин хороший! Ответьте нам на единственный вопрос: куда вы девали труп барона Годе?
Вопреки ожиданиям сыщиков, этот вопрос моментально привел Гинкеля в относительно спокойное состояние. Он вздохнул, кадык перестал мышью бегать по горлу, попил зельтерской воды и пожал плечами:
— Вы это, господа сыщики, меня всерьез спрашиваете? Или полковник Власовский, мой добрый знакомый, прислал вас меня веселить?
— А что же вы так перепугались, если не причастны к убийству барона? — спросил Соколов.
Гинкель ядовито усмехнулся, все более повышая тон:
— Еще бы не перепугаться! Средь бела дня врываются к честному человеку, с угрожающим видом приказывают прекращать торговлю. Вам, извините, это не пройдет. Я постараюсь, чтобы газеты оповестили общественность о тех безобразиях, какие нынче творит полиция. Еще раз предъявите жетоны! Ишь, револьвером трясут!
Соколов не шелохнулся. Лишь его лицо скривилось в презрительной гримасе. Вновь воцарилось мучительное молчание.
Гинкель опять начал волноваться:
— Я хочу записать ваши номера. Повторяю: предъявите жетоны, вы обязаны сделать это.
— Мы уже предъявляли их, — произнес Соколов.
— Я не обязан запоминать их. Все, хватит, мое терпение лопнуло. Я звоню градоначальнику, он вас… — И Гинкель потянулся к телефонному аппарату.
Соколов вдруг гаркнул так, что задрожали хрустальные подвески люстры:
— Сидеть!
Зрачок револьвера холодно глядел на Гинкеля.
Тот повалился в кресло, схватился за сердце:
— Что ж вы делаете?
Соколов зловеще произнес:
— Вы себя, Егор Александрович, разоблачили!
— Чем? — вяло спросил Гинкель.
— Объясню. До нашего прихода вы знали об убийстве барона?
— Нет, конечно!
— А почему же эта ошеломляющая новость на вас не произвела ни малейшего впечатления? Потому, что вы все время лжете. Вы давно были знакомы с Годе. Скажите, сколько вы содрали с барона за чернильницу, которая якобы принадлежала Екатерине Второй?
Гинкель фыркнул:
