Дай кость, погладь собачонку, а она уж наровит не токмо руку лизнуть, а на колена впрыгнуть. Собрала депутатов, разумных людей, наказ им дала, ан не тебе как разговорились. Этом вольностей поболе, тем поболе... Дворяне за подлый люд вступились. Майор Козельский Яков, Коробьин Григорий Разорительные отягощения, крестьяне суть питатели всякого состояния людей, их защищать надобно. Ох, милосердие мое, — притворно вздохнула. — Сколько забот и страданий излишних приносит. Опять же журналы. Ввела их, пример европейский явила. Чем обернулось? «Трутнем» безобразным, «Поденщиной», «Адской почтой», злобными сатирами, клеветами непотребными. Нет, Россия не Европа, сколько ни просвещай, варварства не истребить. Оно в крови. Азиатские владыки испокон веков в строгости народы свои держали, а она вздумала варварам свободы преподать. Милость порождает привычку к оной, ненасытность, вседозволенность.
Императрица мыслями своими вновь вернулась к Орлову. Кстати, Гришенька был в ярости неописуемой, когда прочла ему княжнинскую «Ольгу». Тогда вместе с ним негодовала, а сейчас воспоминанье об этом перекошенном злобой красивом лице, пунцовых щеках и мечущих молнии очах фаворита было почему-то приятным. И ведь как этот Княжнин вывел суть политики государственной — «Россию русский князь Россией истреблял». Так, кажется? Истребляют тираны, мудрые же правители, умело направляя распри подданных, прочат власть свою. У трона великого всегда будет толчея, ее не избегнешь, а милости надобно чередовать с наказанием. Равно как налево, так и направо. Опала, прощение, опала и вновь милость — вот что располагает к службе ревностной.
Брюс, напуганный императрицей, а пуще Орловым, конечно перестарался. Смертию казнить не токмо без нужды, но без пользы. Впрочем, Брюс — царедворец опытный. Знал, что сие решение самое верное. И Орлову потрафил, и государыне дал новую возможность явить милосердие свое непревзойденное. Княжнин же за полгода, в железах скованный, верно, понял, что сочинителю во благо, а что во вред. А если нет, то время будет. Разумовский просит ограничиться разжалованием в солдаты сроком на год? Уважим мнение фельдмаршала. Но зачем же на год? Всего год покорности, а потом, глядишь, и за старое можно приняться? Ну нет. Срок солдатчины не указывать, дворянства и имений лишить. Тогда не токмо его собственная судьба будет целиком зависеть от мыслей и поступков его, но и семья, супруга, сын, их будущность. Во фрунте средств для их пропитания, чай, не достать, а сочинитель, коли во благо отечества и государыни трудиться будет, сумеет их получить. Не дурак, поймет. По сему и быть!
Екатерина взяла прошение Разумовского и размашисто начертала на нем свой приговор. Еще раз задумалась: «Разумовский будет доволен, угожу и Панину с Фонвизиным, и Елагину, и Сумарокову. И гвардия не взропщет. Вот только Гришеньке, Гришеньке будет досада. Но на то и справедливость».
Довольная своим решением, Екатерина принялась за другие дела. Румянцеву было твердо предписано вынудить у неприятеля силою оружия то, что доселе не могли переговорами достигнуть, и для того с армиею или частью ее, перешед Дунай, атаковать визиря и главную его армию. Весна уж, чего тянуть долее. Восемьсот лет воинство русское не бывало в тех краях, куда теперь по мановению ее десницы двинет полки Румянцев. «Вот тебе и Ольга, Княжнин! Ты, сударь, спутал! Я и за Олега, и за Святослава тружусь». В радостном предвкушении села писать Вольтеру и не удержалась от похвальбы: «Вашему любезному Мустафе придется опять быть отлично поколоченным после переговоров, разрыва двух конгрессов и перемирия, продолжавшихся почти целый год. Этот почтенный господин, по-моему, вовсе не умеет пользоваться обстоятельствами. Нет сомнения, что вы увидите окончание этой войны. Надеясь, что переход через Дунай будет способствовать этому двояким образом: он вас обрадует и сделает султана сговорчивее».
Она перечла написанное, заметила, что строки касательно адресата и султана по сути написаны о самой себе. О том, как она умеет пользоваться обстоятельствами, как удаются ей двоякие решения, одних радующие, других делающие сговорчивее. Исправлять не стала. Зачем? Ведь письмо написано верно, двояким образом.
