«Человек слаб, надо дать ему задачу по силам», — говорят люди. Это все равно, что сказать: «Руки мои слабы, и я не могу провести линию, которая была бы прямая, то есть кратчайшая между двумя точками, и потому, чтоб облегчить себя, я, желая проводить прямую, возьму за образец себе кривую или ломаную. Чем слабее моя рука, тем нужнее мне совершенный образец».
Нельзя, познав христианское учение идеала, делать так, как будто мы не знаем его, и заменить его внешними определениями. Христианское учение идеала открыто человечеству именно потому, что оно может руководить его в теперешнем возрасте. Человечество уже выжило период религиозных, внешних определений, и никто уже не верит в них...
Плавающему недалеко от берега можно было говорить: держись того возвышения, мыса, башни и т.п.
Но приходит время, когда пловцы удалились от берега, и руководством им должны и могут служить только недостижимые светила и компас, показывающий направление. А то и другое дано нам.
Пушкин и Лермонтов не боялись женщин и любили их. Пушкин, доверявший своей натуре, любил много раз и всегда воспевал тот род любви, которому он предавался в данную минуту... Не лучше обстоит дело и с Лермонтовым. Он всегда бранил женщин, но... больше всего на свете любил их — и опять-таки не женщин какого-нибудь определенного типа и душевного склада, а всех интересных и увлекательных женщин: дикую Беллу, милую Мери, Тамару, словом, без различия племен, наречий, состояний... Каждый раз, когда Лермонтов любит, он уверяет, что его любовь очень глубокая и нравственна, и так горячо и искренно об этом рассказывает, что совестно его судить.
Один Владимир Соловьев не побоялся выступить с обличениями. Он и Пушкина и Лермонтова привлекал к ответственности по поводу нарушения различных правил морали и даже утверждал, что это не он сам судит, что он только глашатай судьбы. И Лермонтов, и Пушкин заслужили смерти своим легкомыслием. Но кроме Вл. Соловьева, никто не тревожил памяти великих поэтов. Граф Толстой, разумеется, не в счет. Граф Толстой не может простить Пушкину его распутной жизни и даже для приговора не считает нужным обращаться к судьбе за се согласием. У Толстого мораль достаточно сильна, чтобы справиться даже с таким великаном, как Пушкин, и обходиться без всяких союзников... Если бы приговоры Толстого приводились в исполнение давно были бы уже разрушены все памятники, поставленные Путину. И главное за пристрастие поэта к вечно женственному. В таких случаях Толстой неумолим. Он понимает и признает еще любовь, которая имеет своей целью основание семьи. Но не больше. Любовь Дон-Жуана кажется ему смертным грехом. Помните рассуждения Левина по поводу падших, но милых созданий и пайка? Левин затыкает глаза и уши, чтоб только не слышать рассказов Стивы Облонского. И негодует, возмущается, забывает даже обязательное для него сострадание к падшим, которых он грубо называет тварями. С представлением о вечно женственном у Толстого неразрывно связана мысль о соблазне, грехе искушении, о великой опасности. А раз опасность, следовательно, прежде всего нужно остерегаться, то есть по возможности дальше держаться. Но ведь опасность — это дракон, который приставлен ко всему, что бывает важного, значительного, заманчивого на земле. И ведь затем, как человек ни оберегайся, рано или поздно судьбы ему не миновать: придется столкнуться с драконом. Это ведь аксиома.
Пушкин и Лермонтов любили опасность и потому смело подходили к женщинам. Они дорогой ценой заплатили за свою смелость — зато жили легко и свободно. В сущности, если бы они захотели заглянуть в книгу судеб, то смогли бы предотвратить печальную развязку. Но они предпочитали без проверки полагаться на свою счастливую судьбу.
