Сейчас тороплюсь, потому что через полчаса у нас акция по аресту «Гермеса». Дальше пойдем потрошить валютные бары. Потом – по игорным домам. Патриоты пытаются примазаться к нашей победе, но мы начеку. На «Баррикадной» – баррикады, на «Пушкинской» – пушки. На Красной площади Евтушенко читает восставшему народу новое стихотворение о революционном пафосе и о прелести борьбы. Он, оказывается, их уже давно не любил, богатых-то. Что ж, он быстро пишет…
Ну, все, господа. Большой вам привет. Не судите за описки или резкость тона – пишу на патронном ящике.
Иду, Комиссар, иду!
25 октября 1995 года, чердак б. гостиницы «Метрополь», ныне «Красный пролетарий».
Дмитрий Быков
В июле Березовский понял, что пора уходить.
Понимание это созрело, как всегда, с некоторым опережением – примерно на два хода вперед. С одной стороны, он был олигарх и в качестве такового должен был подвергнуться осторожному и тактичному равноудалению, а с другой – Путин был ему слишком обязан и равноудалять его впрямую не мог по причине благородства своей души. С третьей же стороны, как человек пылкий и нетерпеливый, президент должен был явно тяготиться этой ситуацией и в конце концов взорваться: всех равноудалить, а Березовскому оторвать голову. Благодарные правители России всегда поступают так с теми, кому они слишком благодарны: простого изгнания в подобных случаях оказывается мало, и дело кончается почетным обезглавливанием на главной площади, с оркестром.
Березовский, как тактичный человек, должен был уйти сам. Как ни странно, это отчасти совпадало с его собственными намерениями. Ему все надоело. Пятнадцать лет он, как последний цепной поц, охранял эту власть и ничего с этого не имел, кроме неприятностей со следователем Волковым. Все эти пятнадцать лет он на досуге с приятностью мечтал о том, как уйдет – и тогда его истинную роль немедленно оценят все. Он с печальным злорадством рисовал себе картину ухода: вот он с котомкой, набитой сменой белья и скромными деньгами на первое время, босой, в скромной власянице, выходит из Кремля. Следом на коленях ползут Татьяна, Елена, Наина, а потом, чего там мелочиться, и сам Борис: вернитесь, Борис Абрамович! За ними с хоругвями, с хлебом-солью прет красно-коричневая оппозиция: останьтесь, кормилец! Кем станем мы пугать детей! Вот и Лужков с Примаковым, «обнявшись, как струи Арагвы и Куры»: Борис Абрамович, нельзя же так! вы же деловой человек! надо же играть по правилам – вы дьявол, мы ангелы… кому нужны такие ангелы, если уйдете вы?! Нет, нет, гордо отвечает Березовский, не оборачиваясь. Я сыт вами по горло. Ничего нового нет под луною, и ветер возвращается на круги своя… пойду по миру и стану еще добродетельнее… буду слушать голос Руси пьяной, отдыхать под крышей кабака… «Пускай я умру под забором, как пес…» и что-то еще из читанного в детстве. Но дойти до кабака Березовский никогда не успевал, ибо немедленно представлял себе ликующую рожу Гусинского,- а смирение его никогда не достигало таких высот, чтобы простить и эту злорадную личность. Он оставлял сладостные мечтания и, тяжело вздыхая, ехал в Кремль спасать Россию.
Теперь, однако, пришло время красиво уйти, ибо через каких-то два месяца в случае промедления предстояло уйти некрасиво. Березовский собрал свой штаб и принялся оптимизировать выбор.
– Кто знает эффектные варианты ухода?- спросил он прямо и грубо. Политтехнологи потупились.
– Сенека,- вспомнил Невзоров, знаток истории и любитель крови.- Сначала он воспитал Нерона, лично взрастил его…
– Деньги вкладывал?- заинтересовался Березовский.
– Нет, там хватало… Сначала взрастил, а потом почувствовал, что Нерон им тяготится. Сначала он удалился в изгнание вместе с молодой женой…
– С молодой женой – это похоже,- вздохнул Березовский.
– А потом вскрыл вены себе и ей.
– Нет,- олигарх решительно замотал головой.- Ей – это еще куда ни шло, но себе… Это не комбинация. Еще примеры.
– Вариантом благородного изгнания уже воспользовался Гусинский,- подал голос Шеремет.- Солженицына выслали, и этого выслали. То есть он как бы сам уехал, но ясно же, что власть только рада… Теперь он выстроит в Марбелье своего рода Вермонт и будет оттуда учить.
– Киселева пусть учит,- огрызнулся Березовский.- Не канает. Дальше.
– Байрон,- вспомнил о самом красивом мужчине Англии самый красивый мужчина ОРТ, Сергей Доренко.- Отчаявшись пробудить совесть в родной Британии, он отбыл в Грецию, где поднял восстание.
– В Грецию – это сомнительно,- задумчиво сказал Березовский, вспомнив Козленка.- Греция выдает. Кобенится, но выдает.
– Но почему обязательно Греция? Мало ли прекрасных мест – Боливия, Камбоджа… Монголия… Да что, мы в Северной Корее восстание не поднимем в случае чего?
