– Но должны – вас так научили. А было бы пану ведомо, что именно католическая церковь спасла Речь Посполиту от полного краха, – сказал отец Миколай. – Но не только молитвами, как пан сейчас подумал. Когда его величество Ян-Казимир уехал, спасаясь от шведов, в свои наследственные силезские владения, к нему стала приезжать шляхта и умолять: спаси, король, свое разоренное отечество, веди нас, мы готовы воевать! А война – это такое животное, что, сколько ни корми, все мало. Королю для ведения войны нужно было очень много денег, а где их взять? Все монетные дворы с запасами золота и серебра захватили шведы, а казна пуста. И тут пришли на помощь мы – общество Иисуса…
Впервые Воин Афанасьевич услышал, как отец Миколай говорит о своей принадлежности к обществу Иисуса, которое часто называли орденом иезуитов, имея в виду, что оно устроено как монашеский орден. Он насторожился, потому что ни одного хорошего слова в адрес иезуитов никогда ранее не слышал.
– Нас называют «черной гвардией папы», и мы действительно подчиняемся только его святейшеству, но его святейшество слушает наши советы. Мы предложили его святейшеству выход из положения, и католическая церковь Речи Посполитой получила дозволение дать королю взаймы церковное серебро и золото. Кресты, чаши для причастия, статуи святых, лампады – все пошло в дело. Из городов, где были монетные дворы, шведы не захватили только Львов, и вот священники и причт тайно, лесными тропами, повезли туда дорогие распятия и чаши. Везли и плакали… плакали… и я рыдал, провожая телеги со святыми предметами… кто знал, будет ли победа?.. Вспоминаю – и слезы к глазам подступают… Я старый человек, пан Воин, я много пережил, но своими руками заворачивать святое распятие в мешковину…
Циховский отвернулся. Воин Афанасьевич понял: старый ксендз не желает, чтобы кто-то видел его слезы. И у самого в глазах защипало.
Очень уж этот человек был непохож на тех батюшек, с кем имел раньше дело Воин Афанасьевич. И снова он утвердился в мысли, что правильно сделал, покинув Московию. Там бы никто из священников, никто из иноков с ним не говорил так мягко и рассудительно, показав, что не одними знаниями владеет, но имеет пылкую и возвышенную душу. Разве что окольничий Ртищев – да только с ним, «мужем милостивым», как прозвали его добрые люди, Ордин-Нащокин-младший никогда не говорил по душам; где Ртищев, любимец государев, глава Приказа лифляндских дел, а также Дворцового судного приказа, коему велено «сидеть во дворце», а где воеводский сынок, обреченный всюду таскаться следом за батюшкой?
– Теперь видите, сколько пользы от нашей церкви для государства? – спросил Циховский. – Речь Посполита победила в войне, спасла отечество от истребления. И скажите – позволил бы ваш патриарх забрать в ваших храмах серебро и начеканить денег, если бы Московия попала в ту же беду, что и Речь Посполита?
Воин Афанасьевич опустил голову и вздохнул. Кто его, патриарха Никона, знает – он горяч и в решениях поспешен. Опять же – в последнее время не ладит с государем. Нет, пожалуй, не дал бы перечеканить чаши на деньги…
Было о чем подумать, было… Это лишь Васька Чертков ни о чем не размышляет, живет, как живется, есть дневное пропитание – и ладно. Если бы вдруг его забыли покормить, он бы и не догадался, поди, как на кусок хлеба заработать.
Ордин-Нащокин-младший, наоборот, стал задумываться – где бы денег взять? За перевод государевых писем не заплатили… жалованье покоевого вроде и велико, но и траты велики, а нужно же еще и о Ваське позаботиться…
И пан Мазепа пристает: купи да купи баронессе фон Шекман хоть какой подарок, иначе на тебя и не взглянет. Воин Афанасьевич как-то прямо спросил: на что пану Мазепе потребовалось, чтобы у них с баронессой вышло блудное дело? Тот расхохотался:
– Что ты все к блуду сводишь?!. Ничего иного и вообразить не можешь?
– Но не жениться же мне на ней!
– Совершенно ни к чему! А пройти школу галантного обхождения нужно. Кроме того, я хочу понять, есть ли у нее любовники, а если есть, делают ли они ей дорогие подарки. Ее горничные – дуры, где она только таких нашла? У нее щедрая натура, она сама будет делать тебе подарки, если ты ей угодишь. И даже неприлично служить при дворе и не иметь любовницы.
Пан Янек говорил об этом совершенно спокойно, как если бы неприлично было, служа при дворе, не иметь сабли на боку и султана на шапке.
– Я хочу служить его величеству своими знаниями, своими способностями, при чем тут галантное обхождение? – спросил Воин Афанасьевич.
– А если у его величества на тебя особые виды? Если ты нужен не для того, чтобы сидеть, по уши зарывшись в бумаги?
После этого разговора в душе у Воина Афанасьевича поселилось и прочно обосновалось смятение. Он вдруг почувствовал себя ручной обезьяной на поводке: хотят – тащат куда-то за поводок и смеются, глядя, как корчишь рожи, хотят – сажают в клетку и забывают покормить.
Отец Миколай почуял это смятение и сам завел разговор о том, сколь неуютно при польском дворе человеку с неподходящим воспитанием.
– Не приходила ли пану Войцеху мысль вернуться домой?
