И лишь во имя того чувства, что приходит на смену самой пылкой любви и в человеческом языке не имеет имени.
– Ради нашей любви… - шептал он. - Я люблю тебя, только ты можешь спасти меня…
Ну что же, подумала Тереза, осталось отдать ему последнее, более у меня нет ничего - только иллюзия жизни…
И тут же сама себе возразила в отчаянии - нет, нет, нет!…
Если бы хоть кто-то другой - не единственный человек, пытавшийся помочь ей, вытащить ее из трясины!
Ненавистные кузнечики гремели, тесное шнурование раздражало безмерно, губы стоявшего сзади Мишеля сделались неощутимы… ей сделалось все безразлично, все - кроме себя самой, и когда возлюбленный с силой подтолкнул ее, направляя к калитке заднего двора, рука Терезы совершенно самостоятельно подалась назад, ощутила сопротивление, мгновенно его преодолела.
И окаменела, вдруг оглохнув.
Спасительница-натура уберегла ее - не дала услышать, как вскрикнул Мишель, схватившись обеими руками за живот, та же натура заставила ее сделать два шага вперед, чтобы он, падая, не ухватился за ее юбки, и не позволила обернуться.
Ножа в ее ладони более не было. Голоса за спиной, рук на плечах, губ на шее справа - не было.
Она избавилась от них, она их прекратила - и вздохнула с облегчением. Кузнечики - и те притихли.
Но краткий миг покоя сменился страхом.
Она была одна посреди ночной Москвы, боялась обернуться, все ее существо требовало помощи и защиты.
И нужно было наконец хоть кому-то объяснить, что делалось у нее в душе, рассказать про огромную ложь и про столь же огромное нежелание сопротивляться ей, про последнюю каплю лжи и про душу, в которой иссяк родник прощения.
Тереза побежала к калитке, вошла - двор был пуст, только в дальнем его углу, в курятнике, забеспокоился хриплый петух.
Возле крыльца светилось окошко. Она обрадовалась, что видит ступеньки, и взбежала по ним, толкнула дверь, оказалась в сенях.
Теперь у нее была цель - рассказать, рассказать!
Тех русских слов, что она знала, заведомо не хватило бы, но она даже не думала об этом, она просто знала - ее поймут, ее услышат, и ни при чем тут язык…
В людской шумели - праздновали новый чин хозяина. Был он полковником - стал бригадиром, это ли не повод?
Тереза шла наугад - где-то тут должна быть лестница в господские покои, так заведено - в больших домах спальня во втором жилье.
Откуда-то выскочил красивый малый, кудрявый и румяный, держа на сгибе левой руки розовый шлафрок, а в правой - свечу.
Она шарахнулась от от этого человека.
– Ты чего, Дунь? - недоуменно спросил он. - Их милости приехать изволят и к себе пойдут, так ты там погоди… успеешь еще поздравить! Идем скорее, что ты тут толчешься?
И поспешил к лестнице.
Тереза, ничего не сказав, пошла следом - по ступеням, по темным комнатам. Кудрявый камердинер отворил дверь, и Тереза поняла, что неисповедимые пути Господни привели ее в хозяйскую спальню.
Камердинер приготовил все необходимое для ночного отдыха обер-полицмейстера. Там горела всего одна свеча на карточном столике у постели и лежала у подсвечника распечатанная колода. Осталось только положить на постель свежевыстиранный и отутюженный шлафрок.
Хозяйничая, он раза два быстро глянул на Терезу, словно хотел о чем-то спросить, да не решился. Она же стояла, опустив голову, чтобы капюшон скрыл до подбородка ее лицо. Камердинер принял ее за другую - пусть, так даже лучше…
Уходя, камердинер застрял в дверях, словно ждал какого-то слова. Но не дождался. Дверь захлопнулась.
Следовало собраться с силами и приготовиться к неприятной беседе. Тем более - по-русски. Но сперва - проговорить все самое важное для себя по-французски, чтобы суметь объяснить… чтобы он понял то, чего мужчине понять невозможно…
– Нет, нет, нет… - сказала Тереза своему страху, - спокойно, спокойно…
И стала тщательно вытирать руки о юбку.
Он должен был понять… та связь между ними, что началась страшной ночью в ховринском особняке и длилась все эти годы, обязывала его понять!
– Сударь, выслушайте меня, - так начала Тереза свою беззвучную речь. - Мои слова покажутся вам безумными… нет… да!… Да, я безумна, я совершила преступление против всех законов человеческих и божественных… но я больше не могла вынести… он уже давно был мертв - и я была мертва… нет, нет…
Оправдания, конечно же, были, но ни одно не приходило на ум, ни одно не складывалось словесно.
Она вдруг поняла - во всем виновата зима в полумертвой усадьбе! Там кто угодно утратил бы дар речи навеки! И прокляла свое молчание теми жаркими ночами, когда говорил Мишель, а она лишь слушала и обнимала. Сейчас она оказалась не в силах высказать то, что переполнило дуду и излилось столь странным и страшным образом.
