– Подождите, – сказал Кратов. – Если не секрет… что вы называете морем?
– Море – это часть водной поверхности, почти со всех сторон ограниченная сушей, – ехидно изрекла Озма. – Сиринкс стоит на берегу моря Фурвус, но, полагаю, все остальные моря ничем не отличаются. Темно-зеленая органическая взвесь, а под ней – тугой покров из водорослей.
– А часто ли тонут в вашем море?
– В нашем море не тонут! – отчеканила Озма. – Вы шутите? Мы по нему с острова на остров ходили на лыжах! Не понимаю – как вообще можно утонуть, если умеешь плавать?!
– Да запросто! – засмеялся Кратов. – Нахлебался соленой воды, и лапки кверху…
– Ну, не знаю, – сказала Озма с сомнением. – Соленой воды… где взять столько соли?
– Ладно, пропустим это. А что делал ваш батюшка со своим комбайном в море?
– Разумеется, ловил рыбу. Я уже говорила: все мужчины – рыбаки.
– Отлично, – сказал Кратов. – Что вы называете рыбой?
– Такое холоднокровное, покрытое чешуей животное, – не без раздражения промолвила Озма. – Оно дышит растворенным в воде кислородом. У него есть жабры и пенне… плавники… – Кратов согласно кивал в такт ее словам. – Когда они совершают миграции, движение на дорогах надолго замирает.
– Миграции! – простонал Кратов. – По суше!
– Не по суше, – поправила Озма, – а по воздуху. – Кратов всхлипнул. – Но очень низко. Это же рыбы!
– Превосходно, – сказал Кратов упавшим голосом. – Я был на Уэркаф, на Церусе, на Сарагонде и в прочих удивительных местах… как выяснилось недавно – даже на Юкзаане, но я никогда не был на Магии. Где ходят в море на комбайнах, предупредительно уступая дорогу мигрирующим стаям рыб. Прости меня, господи. На чем мы остановились?
– Я не помню, – чистосердечно призналась Озма. – Нугэ… неважно. В поселке не было даже школы, и мы, полтора десятка детей всех возрастов, на ярко раскрашенном роллобусе каждым утром отправлялись в Элуценс. А это был уже совершенно иной мир, это был островок Земли, это была цивилизация!.. Так что я напевала пушистику все, что слышала вокруг себя. И он успокаивался и засыпал у меня под боком, но я не всегда прекращала петь. Потому что эти жуткие мелодии продолжали звучать в моей голове, и я отчетливо видела все разрывы и неточности в композиции – тот, кто сочинял их, понятия не имел о мелосе и гармонии. А я не только видела эти провалы, я понимала, как их заполнить или исправить! И я делала это по ночам, в обнимку с пушистиком.
– Это был кролик, – сказал Кратов.
– Кролик? – озадаченно переспросила Озма.
– Такой грызун с длинными ушами.
– Лепускулус… э-э… зайчик?
– Нет, – Кратов страдальчески напряг память и во внезапном просветлении воскликнул: – Купикулус! Сударыня, вы действуете на меня благотворно. Я начинаю вспоминать студенческую латынь.
– Это не мог быть купикулус, – возразила Озма. – У него был длинный хвост…
– Вы не говорили про хвост! – возмутился Кратов.
– И кролики не урчат… впрочем, не знаю. Но слушайте дальше. Однажды вечером, кажется – под Рождество, – мы всей семьей собрались в гостиной, и дядя Феликс был, и дядя Лукас, которого я почти не знала, и тетушка Эрна… Происходило обычное, незамысловатое рыбацкое веселье. Дядя Феликс быстренько злоупотребил и уснул на диванчике. А все остальные запели «Вириде велум»… «Зеленый парус»… это такая старая рыбацкая баллада, очень длинная, очень заунывная и очень красивая. Я не могла слышать, как они уродуют своим несуразными голосами очаровательную мелодию. Я ушла к себе в комнату, забилась в угол и собралась зареветь. Но пришел пушистик, вспрыгнул ко мне на колени и ткнулся влажным своим носом в мою разбухшую от едва сдерживаемых слез носяру. Это было так смешно и мило, что я сразу расхотела реветь. Больше того, я вдруг обрела невероятную смелость. Как будто это не дядя Феликс, а я перепила какой-нибудь дрянной спиртовой смеси, и мне все море сделалось по колено! «Пойдем покажем им!» – сказала я пушистику. Но он не захотел идти со мной. Спрыгнул с колен и вскарабкался на шкаф, куда всегда прятался, если хотел стать недосягаемым.
– Да, пожалуй, это не кролик, – покивал Кратов.
– Теперь вообразите себе натура-морте, – захихикала Озма. – Очень веселая компания с налитыми кровью глазами и… м-м-м… кум персоллис рубикундис…
– Что-что?! – переспросил Кратов.
– Ну, вот такие лица… – она надула щеки, развела ладошки пошире и потешно выпучила глаза. – Большие и красные… Как это сказать литературно? Морды?
– Ну, вряд ли, – сказал Кратов с сомнением. – Может быть, физиономии.
