– Нам непросто понять ваш страх утратить отдельного члена своего сообщества, – сказал Блукхооп. – Вас так много, вы такие одинаковые. Что значит одно человеческое существо, когда остается человечество? Эта потеря будет немедленно и сторицей возмещена – у вас нет проблем с рождаемостью. Но вы все еще ставите общественную значимость отдельного индивидуума в зависимость от его личностных характеристик. Вы, как и тысячи лет назад, храните приверженность иерархической, клановой структуре общества. Только нынче градация происходит не по имущественным и сословным признакам, а по объективной, а чаще – мнимой существенности вклада в культуру или науку. Ну что ж… Если утраченный член и впрямь обладал некими выдающимися характеристиками – что мешает искусственно промоделировать и воспроизвести их в ближайшем же потомстве? И даже если такое невозможно – ведь сохранятся его труды, записи… хотя бы тот же «Ночной кошмар в Пайлот-тауне». Разве этого недостаточно?
– Мы не хотели бы, чтобы все ограничилось записями, – сдержанно заметил Агбайаби. – Мы хотели бы, чтобы за тем, что уже есть, следовало что-то еще. И как можно дольше.
– Ничто не длится вечно. Позвольте вам напомнить этот трюизм. Иногда бывает разумно остановиться на вершине, вместо того, чтобы неожиданно для всех, в том числе и для себя, вдруг сорваться в пропасть… – В окошке перламутровой капсулы трепыхнулась тонкая пелерина и пропала. – Впрочем, все это – праздные рассуждения на отвлеченную тему. Вы не желаете ни малейшего разрыва целостности, и это ваше право. Мы можем не понимать его, но обязаны принять.
– И помочь вам не допустить потери, – прибавил Грозоездник.
– Бруно, – обратился Носов. – Я знаю, что это не совсем укладывается в рамки местных законов, но вы должны допустить моих людей на очередной концерт Озмы. И на все последующие, кстати. И дать им свободу действий.
– Это будет непросто, – задумчиво произнес Понтефракт. – Озма пробудет в Тритое двадцать семь дней…
– Полагаю, вы не ждете, что толпы громил в защитной броне станут разгуливать между рядов, бряцая боевыми фограторами, – с легким сарказмом сказал Носов.
– Не жду, – согласился Понтефракт, продолжая сохранять озабоченный вид. – Я знаю, что вы незаметны неискушенному глазу.
– Искушенному – тоже, – веско промолвил Носов.
– Вам повезло, – проговорил Грегор серьезно. – Это надо было суметь: пробыть в лесу час с небольшим и нарваться на укус «жан-лок-ванг»! Я вам завидую.
– Я не могу понять, когда ты начинаешь шутить, – сказал Кратов.
– Чтобы не рехнуться от забот, я шучу беспрестанно, – с печалью в голосе пояснил Грегор. Он вдруг хихикнул: – Мне повезло, что я микробиолог. Никому в голову не придет пригнать ко мне в лабораторию стадо всех моих мутантов в назидание…
– Ты не знаешь, что там с ними стряслось? – спросил Кратов. – Почему они оказались в лесу, а не… умерли, как предполагалось?
Грегор отрицательно покачал головой:
– Не знаю. Учителя разбираются.
– И зачем Майрону понадобилось изгонять с Фермы единорога? Ведь это один из немногих абсолютно удачных бионтов.
– Потому что Майрон – кабан! – с неожиданным ожесточением заявил Грегор, глядя в сторону.
– Кабан?!
– Угу. Свиной самец. Такое животное, которое обычно берут за щетину и тычут клыкастым рылом в… землю, пока оно не поймет.
– Что поймет? – озадаченно смеясь, спросил Кратов.
– Что оно – кабан… Так я пойду?
– Беги, милый. Спасибо, что навестил. И… не бей Риссу.
– С этого дня она занимается кухней, – зловеще произнес Грегор.
– Как ты полагаешь, что от этого пострадает больше – ее свобода или ваши желудки? – усмехнулся Кратов.
Лицо Грегора сразу же сделалось чрезвычайно озабоченным.
Светило незлое утреннее солнышко. Медлительно перепихивал с места на место напитанные влагой и растительными запахами воздушные массы легкий ветерок. Сдержанно шебуршали над изгородью большими овальными листьями пыльно-серые деревья (поначалу Кратов счел их фикусами-переростками, но это оказалась «ка-он», местная разновидность каштана; чуть позже Кендра Хименес показала ему настоящий тропический фикус – это была махина почти в три обхвата, при виде которой смешно было и вспоминать о традиционной кадке, символе средневекового мещанства!). Кратов сидел на скамье под навесом и немного отстраненно взирал на обычную всеобщую суету. Отпаниковав и проревевшись после ночных приключений и рассветного пришествия монстров, Ферма продолжала жить своей малопонятной и многообещающей жизнью. Хотя и нельзя было отрицать, что он внес в нее свою лепту дополнительных забот…
В своем загоне буянил Дракон: ему хотелось на волю, в ледяные струи ближайшей речушки и к несуществующей подруге. Майрон, похоже, о нем позабыл, сейчас у него была другая головная боль (что, впрочем, его никак не оправдывало): стадо «смоляных бычков» всех мастей и размеров, да в придачу Конек-горбунок, плод разнузданной хэллоуинской фантазии…
