— Я так ждал тебя… — отозвался Керин. — Я столько лет боялся, что ты не придёшь… Но ты всё же пришла… И когда ты рядом, мне больше ничего не страшно…
Виктория продолжала улыбаться. Глаза её наполнились слезами. У неё больше не было сил сдерживать внутри себя всю свою боль и печаль. Одна слезинка, скатившись с её щеки, сорвалась вниз и упала Керину на грудь. Виктория улыбалась, пока Керин не прикрыл глаза. Она знала, что больше он никогда их не откроет. И тогда улыбка резко исчезла с её лица. Она сменила позу, опустив голову Керина на пол, а сама упала рядом с ним, обняла его и безнадёжно зарыдала.
Виктория бежала. Бег казался ей свободой. Это была единственная свобода, которую Виктория могла себе позволить. Это была единственная свобода, которая не причиняла ей боль. Пусть кто-то — если бы он каким-то чудом оказался вдруг рядом с ней — мог предположить, что эта свобода иллюзорна, это всё равно была свобода. Такая долгожданная и манящая, такая пугающая и опустошающая. Но всё-таки свобода.
В месте, где находилась девушка, было самое начало осени. На раскидистых деревьях, ветви которых отбрасывали на землю извилистые паутинки теней, всё ещё вовсю зеленела листва. Лишь осины начали покрываться багрянцем, и теперь стояли, одинокие, между тополей и дубов, тщетно пытаясь обжечь их листья своим пламенем. Солнце грело ясно и приветливо, совсем не жарко, но ещё и не-осеннему отчуждённо. Прохладный ветерок приятно размежевал полуденный воздух.
Виктория неслась по дороге, полностью отдавшись бегу. Босые ноги так мягко касались сырой земли, что казалось, девушка летит. Её гладкая кожа светилась в лучах высокого солнца, контрастируя с коротким чёрным платьем, а ослепительно золотые локоны кружились за её спиной подобно крыльям ангела. Ветер приветливо раскрыл ей свои объятия, нежно касаясь её разгорячённого лица. Она оставила все мысли далеко позади, и бежала, полностью отдавшись этому движению, наслаждаясь свободой, возможно, в последний раз в своей жизни.
Бег был её спасением. Он охлаждал её разум и согревал душу. Он навевал тоску и придавал уверенности. Он заставлял плакать и вызывал улыбку. Он позволял забыть обо всём на свете и вновь дарил ей воспоминания о том времени, когда она была так счастлива…
На самом деле, она предпочла бы не вспоминать. Иногда так бывает, что самые счастливые воспоминания причиняют самую сильную боль. И причина кроется как раз в том, что это именно воспоминания.
Она вспоминала, как однажды отец прицепил к яблоне верёвочные качели и как мама принялась раскачивать девочку, заливаясь таким звонким и весёлым смехом, словно сама ненадолго вернулась в детство; Виктория так чётко представляла мать, так ясно видела каждую чёрточку её лица, блеск глаз, изгиб бровей, чёлку, спадающую на лоб, точно рассталась с ней всего минуту назад. Она вспоминала, как Фэй Ян пришла к ним однажды очень поздно и вся в слезах: она испекла им торт и случайно забыла его в метро; Виктория помнила, как они с Мэттом принялись успокаивать её, как Мэтт нежно поцеловал её и что-то прошептал ей на ухо, как на губах её зажглась нерешительная улыбка, несмотря на то, что ресницы девушки ещё хранили капельки слёз. Она вспоминала последний танец с Керином в огромной зале с зеркальным полом, утопающей в свете тысячи маленьких солнц, и будто наяву слышался ей его голос, и сердце юноши билось в такт с её, а лица касалось его тёплое дыхание…
Никогда до этого Виктория не смотрела на эти воспоминания так, как сейчас. Теперь, когда она стояла на пороге вечности, всё, что происходило с ней в её земной жизни, казалось ей далёким и почти нереальным, но вместе с тем невероятно ярким, прекрасным, значимым. Она словно видела себя и свою жизнь со стороны — сразу со многих сторон. И пусть это было чудесно, это всё равно ранило её так сильно, что хотелось кричать от боли и отчаяния, но она не могла себе этого позволить. Она просто бежала вперёд, стараясь сбросить с себя тяжесть воспоминаний и в то же время храня их все до одного, как самую большую драгоценность её души.
Внезапно Виктория почувствовала, что начинает уставать. Всё также стелилась впереди мягкая полоса чёрной почвы, которой, казалось, не будет конца, всё так же грело солнце над её головой, и кроны деревьев отбрасывали вниз короткие причудливые тени. Слёзы, даже если они и появились в какой-то момент на глазах девушки, уже давно иссушил ветер. Виктория замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась.
Сзади послышались шаги. Девушка повернула голову: к ней, не спеша, приближался граф. Следом за ним тянулось покрывало осени; едва он делал очередной шаг, как деревья вдруг вспыхивали кроваво-алым и золотисто-жёлтым и так и оставались стоять пламенеющими под ясным голубым небом, а порывы ветра беспощадно срывали с них листья, и кружили их в воздухе, усыпая землю изящным пёстрым ковром.
— Я думаю, пора! — промолвил граф, поравнявшись с Викторией.
— Да! — согласилась она.
