У живых существ всех видов имеется мощный инстинкт, называемый инстинктом возвращения домой. Например, горбуша после нереста возвращается из океана назад в реку, на то же самое место, где вывелась из икры. По этой логике можно сказать, что и у человека есть инстинкт возвращения домой, неосознаваемый им самим. Этот мир – ему не дом. Истинный его дом – в той области небес, что в древнем мире именовалась плеромой. Это слово появляется в Новом Завете, но смысл его неясен, хотя точное значение – «заплатка, закрывающая дыру». В Новом Завете оно применяется к Христу, который описывается как «полнота Бога», и к верующим, достигающим полноты через веру в Христа. Однако в гностической системе этот термин имел более определенное значение: это надлунная область небес, откуда исходит тайное знание, приносящее человеку спасение.
В представленной здесь космологии плерома является
Однажды под влиянием ЛСД я записал по-латыни: «Я – дыхание Создателя моего; пока Он вдыхает и выдыхает, я живу». Пребывая здесь, в проецируемом мире, мы «выдохнуты» и на некоторое ограниченное время покинули плерому. Но возвращение не будет автоматическим; чтобы вернуться, мы должны пережить анамнесис. Но такова жестокость артефакта, что для анамнесиса, похоже, требуется все больше и больше страданий. В чрезмерности горя – сущность освобождения; такое откровение получил я однажды – и возрадовался ему.
Что можно сказать в защиту страданий живых существ в мире сем? Ничего. Ничего, кроме того, что страдание по самой своей природе вызывает мятеж или неповиновение – которое, в свою очередь, ведет к уничтожению этого мира и возвращению к Божеству. И именно оправдание страданий более всего склоняет к мятежу, заставляет особенно остро ощутить, что в этом мире что-то страшно, чудовищно не так. То, что страдание бесцельно, случайно и незаслуженно, в конечном счете ведет к уничтожению – и его, и его автора. Чем лучше мы осознаем бессмысленность страдания, тем более готовы против него восстать. Любые попытки различить в страдании искупительный смысл или цель лишь крепче привязывают нас к порочному и ирреальному порядку вещей – и к жестокому тирану, которого даже нельзя назвать живым. «Я этого не принимаю! – вот каким должно быть наше отношение. – В этом нет ни смысла, ни цели!» Бестрепетно рассматривая страдание, мы отвергаем его, как отвергаем одно за другим и все заблуждения. Всякий, кто заключает перемирие с болью, подчиняется артефакту и становится его рабом. Это означает, что артефакт не только заполучил себе жертву, но и получил ее согласие на все, что с ней делает. В этом конечная победа артефакта: жертва сама соучаствует в собственном страдании и охотно соглашается с естественностью страдания в целом. Искать смысл и пользу в страдании – все равно что искать смысл и пользу в поддельной монете. «Смысл» очевиден: это подделка, предназначенная для обмана. Если мы поддадимся обману и поверим, что страдание служит – должно служить – какой-то благой цели, значит, подделка окупится и получит свое.
В каком-то из евангелий (я забыл в каком) Христу показывают калеку и спрашивают: «Почему он стал калекой – сам ли согрешил, или родители его?», на что Христос отвечает: «Ни то, ни другое. Единственная цель этого –
Милосердие и могущество Бога восстают против страдания: об этом в Новом Завете говорится четко и ясно. Чудесные исцеления, совершенные Христом, были существенным признаком приближения Царства Небесного; другие же чудеса значили очень мало или вовсе ничего. Если милосердие и могущество
