— А разве не к тебе? — пошутил другой.
— По счету пришли получить, — предположил третий.
В таком случае им нужно было бы, наверно, идти прямо к дому хозяина конезавода, однако они, похоже, направились к Хякуда. Конюхи бросили думать о чужих делах и разбежались по пастбищу.
А у третьей конюшни как раз шла подготовка к вечерней работе, и Хякуда обтирал пот с племенного жеребца, вернувшегося со скакового круга.
— Спасибо за ваше участие в празднике, — сказал он.
— Мы приехали отдохнуть на берегу и зашли вот к вам ненадолго. Я вижу, вы заняты?
— Да, работаем с утра до вечера. И так весь июль, — ответил Хякуда, похлопывая жеребца ладонью по спине. Под гладкой, блестящей кожей коня перекатывались тугие, как канаты, мышцы.
— Большая лошадь! — сказала смуглая разбитная женщина.
— Ага! — поддакнула другая, похожая на девочку, с пухлыми щеками. Первый раз вижу такую большую!
Красивая стройная женщина молча глядела на морду жеребца. Хякуда тоже захотелось вставить слово.
— Эту лошадь зовут Рассвет. Племенной жеребец английских кровей, восьми лет. Три раза выигрывал на здешних скачках… — начал объяснять он, будто перед ним были учащиеся сельскохозяйственной школы.
— Сколько один раз стоит? — спросил управляющий кабаре. На гулянке они вместе с Хякуда выпили по чашечке сакэ, и теперь, когда речь зашла о работе конюха, он опять увлекся разговором. Правда, при первом знакомстве он уже спрашивал у Хякуда об этом и все знал, но тут нарочно опять поинтересовался, чтобы удивить женщин.
— Гм! По нынешним временам сто семьдесят тысяч иен.
Женщины вытаращили глаза.
— Дорого, не правда ли? — продолжал провоцировать конюха управляющий кабаре.
— Одна лошадь стоит сто семьдесят тысяч? — удивилась маленькая, похожая на подростка.
— Да что вы! Этот жеребец стоит двадцать миллионов иен.
— А сто семьдесят тысяч?
— Один раз…
— Что один раз?
Управляющий с досадой щелкнул языком и пробормотал про себя: «Вот непонятливая!»
Один из конюхов сказал, что кобыла готова. Хякуда велел вывести ее.
— Куда?
Хякуда оглядел луг из–под ладони.
— Вон туда.
Женщины о чем–то тихо перемолвились и пошли на луг вдоль забора.
Управляющий, оставшись один, машинально постукивал по донышку соломенной шляпы.
— Извините, что мы так неожиданно к вам нагрянули. Захотелось, знаете, немного подстегнуть себя. Вялость одолела.
Хякуда не понял, что это он там говорит такое. Но к замечаниям городских жителей он относился снисходительно. Сам–то он был не мастак разговаривать. Спросят — ответит. На празднике этот управляющий показался ему деловым парнем, а тут говорит как–то непонятно: подстегнуть чего–то…
— Пожалуйста, смотрите, — сказал он. — Это моя работа. Хотите взглянуть, как я работаю, смотрите с легкой душой. Все по воле божьей делается…
И Хякуда улыбнулся спокойно. Он всегда был спокоен, какие бы высокие гости ни стояли рядом.
Лучи заходящего солнца залили весь луг. Хякуда вел Рассвета на поводу, и чем дальше по лугу, тем сильнее пахли пряные травы.
Кобыла стояла неподвижно, словно изваяние, добродушно опустив голову. Три женщины прислонились к изгороди метрах в двадцати.
«Женщины всегда занимают места первыми», — подумал Хякуда.
— Идите вон туда. Здесь опасно, — сказал он, обернувшись к управляющему кабаре, собиравшемуся, как видно, всюду следовать за ним. Управляющий замедлил шаг, огорченно улыбнулся и пошел к женщинам. Те о чем–то тихо разговаривали, постукивая по траве кончиками туфель.
— Эй! Молчание.
— Что вы там делаете?
— У нас важный разговор, — сказала, не оборачиваясь, женщина, похожая на девочку.
— Повернитесь сюда. Молчание.
— Начинается!
— Что? — спросила смуглая.
— Потом пожалеете, что не видели.
— Не беспокойтесь.
— Пожалеете. Я‑то знаю.
Маленькая женщина недоуменно втянула голову в плечи.
— И ведь хочется повернуться, а не смеете.
— Да что там? — Смуглая женщина резко повернулась и замерла.
Жеребец встал на дыбы, подняв передние ноги и роя задними землю. Хякуда с поводьями в руках пригнулся прямо под его копытами. Казалось, жеребец вот–вот вздернет его вверх и отбросит прочь.
— Ой! Глядите! — с ужасом вскрикнула одна гостья.
Тем временем Хякуда, мало заботясь о себе, изо всех сил сдерживал коня, опасаясь, что тот, разъярившись, опрокинется назад. Если по невниманию ослабить поводья, строптивый жеребец может сесть на зад, завалиться набок и сильно удариться головой о землю. Обычно лошадь тут же испускает дух.
За тридцать лет работы на конезаводе Хякуда только раз допустил такую оплошность. Это самый ответственный момент в его работе.
Рассвет между тем в ярости не то ржал, не то храпел. Из пасти его вылетала пена. Его возбуждал вид кобылы.
— Ну давай, давай! — тянул его за поводья Хякуда…
Все длилось каких–нибудь тридцать секунд. Всего лишь миг…
