— Работал на фабрике, где делают набивку для матрасов. Машиной отрезало, — сказал он простодушно.
— Набивку для матрасов?
— Ну да. Матрасную набивку. Берут волосы, шерсть, нейлоновые очесы, смешивают с жидкой резиной, раскатывают в виде толстого листа и режут на большие куски механической пилой.
— Этой пилой и отрезало?
— Да. Из–за моей рассеянности.
Правда, так ему сказали хозяин фабрики и мастер, когда он очнулся. Сам же он ничего не помнил. Как было на самом деле, он так и не узнал. Мог только предположить, что пила сама вцепилась ему в руку.
— Теперь уж все равно, — нахмурился хозяин закусочной. — А пальцев самых нужных нет. Неудобно, конечно.
Обычно Айда не испытывал большого неудобства, но очень расстраивался, когда думал о будущем. Как можно заработать на хлеб, если даже карандаша не удержишь? О канцелярской работе он и с самого начала не помышлял, но с такой рукой невозможно ни станком управлять, ни другую работу делать, особенно тонкую. Оставался только тяжелый, грязный труд, но он не был уверен, что это ему под силу.
— Так вы сейчас эту самую набивку для матрасов делаете?
— Нет, я работаю в типографии. На грузовике.
— Хорошо водите?
— Нет, я не водитель. Помогаю сгружать и нагружать машину.
Хозяин закусочной понимающе кивнул и молча показал ему свою правую руку. На ней не было безымянного пальца.
— Это не пилой отрезало. Пулеметом отбило, — сказал он.
На другой день хозяин закусочной спросил:
— Близко живете?
— Я? В Канда.
— В Канда?! И оттуда приезжаете?
— Да. На автобусе. Девятнадцатый номер от южного входа Токийской станции метро.
— Вот, значит, как! А я думал, вы тут неподалеку обитаете.
Не зря спросил. Каждое воскресенье он приезжал сюда утром и просиживал на качелях до захода солнца.
— Здесь рядом знакомая живет, — сказал он, подмигнув хозяину.
— Тогда почему вы всегда один?
— А ее дома нет…
На лице хозяина закусочной отразилось недоумение: можно, дескать, и потом зайти. Но он этого не сказал. Заметил только:
— Ну и терпеливые же вы там, в Тохоку. Айда удивился, потому что никогда не говорил а хозяину закусочной, откуда он родом.
— По говору понятно. Я в армии с ребятами с Тохоку служил… Все погибли.
Айда молча вернулся к качелям. Отсюда ему был виден невзрачный переулок на другой стороне улицы. За вывеской одноэтажного строения у входа в переулок виднелись три окна второго этажа стоявшего позади дома, беленного известкой. То, что посередине, было окном комнаты Миса. Она поставила в комнате роскошную кровать и жила там вместе с черной кошкой по кличке Тама.
Кошку Миса привезла из деревни, а кровать купила, когда стала работать в баре. Он помнил, как первый раз уселся на эту кровать. Ноги сами по себе взмыли в воздух, и он стал раскачиваться вперед и назад, точно дарума[12].
Айда очень удивился. Чем он там набит, этот матрас? Не думал, что кровать может быть такой мягкой. Cначала он ощутил беспокойство, а потом вдруг помрачнел. Теперь–то он понимал, что это было предчувствием беды.
III
— Отныне будет так: если на окне висит красное полотенце — я еще сплю, беспокоить не надо.
Миса сказала это в конце лета, когда он однажды в десятом часу утра постучался к ней в дверь.
— Если белое полотенце — ко мне можно подняться. А когда никакого полотенца не видно, меня нет дома.
В тот день Миса спросила из–за двери:
— Это ты, Ко–тян[13]? — и, помедлив немного, сказала: — Подожди в саду.
До сих пор она всегда открывала ему дверь, даже если была в каком–то колыхавшемся, прозрачном, как крылья мотылька, одеянии, и при этом говорила:
«Я еще сплю. Войдешь?» — «Подожду на улице», — отказывался он и ждал, когда откроется окно в комнате Миса, выходящее в переулок. А в то утро она не только не отворила ему дверь, но потом еще и отчитала его. Такого не было с тех пор, как они уехали вместе из деревни.
«Может, в баре что случилось или чувствует себя плохо», — решил он, направляясь, как она велела, в сад. Немного погодя прибежала Миса с развевавшимися волосами, выкрашенными в каштановый цвет, и выпалила:
— Теперь будет так…
«О чем это она?» — подумал он. Оказалось, о полотенцах.
— Иначе я просто свалюсь от недосыпания. Мы с тобой живем в разных мирах. И отдыхаем, естественно, по–разному. Ты должен понять меня.
И беглой токийской скороговоркой, которую она уже усвоила, Миса выпалила все, что, видимо, давно уже наболело у нее на душе. Прежде ему и в голову бы не пришло, что он будет вот так стоять перед ней и выслушивать упреки. Поэтому он глядел на бледные без помады губы Миса и молчал. А когда Миса остановилась, сказал:
— Я понял. Пусть будет так, как ты сказала.
Только не говори, что мы живем в разных мирах. Миса молчала, опустив тяжелые, опухшие веки. Тогда он, чтобы разрядить обстановку, добавил весело, загибая оставшиеся на правой руке пальцы:
— Значит, красный — стоп, белый — иди, а когда никакого сигнала возвращайся восвояси. Ну прямо как дорожные знаки.
Однако Миса даже не улыбнулась. Не глядя на него, сказала сухо:
— А ты что думал? Это тебе не деревенская дорога.
