Ахнули и отшатнулись ближние кусты картофеля, волна сплошного шелеста родилась среди них и пошла… пошла… за далёкий светлеющий горизонт… И вот уже даже самые дальние кусты, растущие у межи, у пустыря, тоже начинали угрюмо и потерянно шелестеть, передавая эту волну дальше — высокой вредной траве, всё прошляпившей и ничего не понимающей, но готовно её подхватившей, да так, что тяжёлые чёрные пуговицы жуков взмыли и повисли поверх её сухих верхушек, озабоченно рокоча надкрыльями…, а волна пошла дальше — во всполошившийся осинник, в густую моховую шерсть, в мягкое подбрюшье леса… волна добралась до самых высоких его ветвей, концы которых обрывались в совсем уж невозможнейшую пустоту… и те, раскачав, бросили её ещё дальше — прямо в мокрые ладони ветра…
Как Картофельный Боб сегодня поднимал с земли умерщвлённые клубни — так и ветер, не дыша, принял ладонями этот горестный беззвучный крик и унёс его с собой… в гулкие раковины гор, которые и не увидеть отсюда…
Весь мир сделался вдруг единым целым — и близкое, и далёкое, и большое, и малое, и страшно важное, и то, что не стоило раньше мимолётного его внимания — всё это сплотилось вдруг, сблизилось и окаменело… на целую минуту, пока мир молчал и думал над произошедшим…, а потом части мира снова пришли в движение, снова поползли друг от друга прочь, и мир опять распался на фрагменты, понятные далеко не каждому, но каждый из этих фрагментов был или велик… или важен…
И тогда страшно и протяжно закричала чёрная птица за лесом. И ударила крылом, распарывая тишину…
И Картофельный Боб закричал вместе с ней… и громче неё… и кричал дольше, чем кричала она…
Он медленно и постепенно прорастал сквозь грунт обочины. Камешки и твёрдые песчинки, невесть откуда взявшиеся в почве на этих широтах, обдирали ему щёки. Чуть выше земля была прикатана до прочной корки, как лед на озере. Было очень трудно… трудно и даже больно — прорастать сквозь неё…
Наконец, ему удалось…
Серый, как едва-едва разбавленная темнота, свет — вдруг забрезжил где-то впереди.
Он упёрся лбом в эту твёрдую корку, уже дробящуюся от постоянного нажима многих других, что пытались прорости до него, и надавил — очень сильно, до ломоты в дёснах. Корка подалась, пошла сквозными трещинами, такими глубокими и чёрными, что ему показалось на миг — это у него лопаются глаза от напряжения. Трещины секли корку налево и направо, рвали её на фрагменты, на мозаичной величины обломки…
Он давил и давил на неё снизу, и корка приподнялась над его макушкой, и раздалась в стороны с еле слышным погребальным выдохом — раскрывшись, как цветок… отваливаясь целыми пластами от глубоко процарапанных щёк…
И свет окреп, не брезжил больше — дёргался, дребезжал…
Он выдохнул облако колючей земляной трухи и перевернулся набок. Небо едва заметно бледнело над ним — тусклое, как разбавленное грязной водой молоко. Тихо, как в обмороке, стояла рядом трава — волнами колышась от ветра, но совершенно при этом не шелестя…
Он сам трясся, как эта трава — грудь ходила ходуном, зубы стучали. Он ощутил озноб, вмёрзший очень глубоко, в самые кости. Как же холодно ему было под землей… Стылые дожди просачивались туда — в глиняный термос… Хранимые им осколки древнего льда блестели под крепко зажмуренными веками — как разбитые звёзды. Вот что будет, если кому-то придёт в голову разбередить землю лопатой и бросить в неё бобовое зерно.
Он очнулся… Нет, не так… Все события, что раньше казались ему хаотично спутанным клубком, не имеющим ни конца, ни начала — вдруг расплелись… выстроились в неразрывную цепь.
Он шевельнулся, и от этого робкого движения в голову его ворвалась боль…
От боли он пришёл в себя.
Он пришёл в себя и липкий бред сняло, как рукой.
Какое, к черту, бобовое зерно, прорастающее сквозь обочину? Откуда вообще взялось у него подобное видение?
Он просто очнулся, валяясь около самой дороги. Под левой ладонью сминалась чернота пахотной земли, под правой — выцарапывался укатанный щебень… и полоса обочинных ковылей волновалась посередине…
Вопреки подспудным опасениям, он сразу вспомнил своё имя… А вот почему потерял сознание? Ему… вроде… врезали палкой по морде… А… Точно. Он с трудом уселся и обнял раскалывающуюся голову, уравновесил её поверх надломленного коромысла плеч — словно вёдерного размера чернильницу, полную жидкой и несмываемой боли…
Чем дальше он сучил нить воспоминаний, тем более разлохмаченной и узловатой она становилась. События прошедшей ночи — безнадёжно путались в ней.
Он, вроде бы, решил что-то… очень для себя важное…. А потом… облегчённо задремал в кресле около… камина. Потом кто-то — рванул струны гитары… да так, что едва не посрывал их с колков. Да… он ведь так и оставил гитару снаружи, как что-то ненужное ему больше… И вроде бы — это вернулся хозяин хижины. Взбесился, обнаружив присутствие… постороннего…