Проклятый подлесок всё никак не заканчивался — он и представить не мог, что успел забрести в него настолько далеко. Вот впереди мелькнул просвет, и Роберт Вокенен, шумно отдуваясь — ринулся туда. Но это оказался всего лишь наклоненный до земли ивовый куст — корни его ослабли и уронили ничком тяжёлую обмякшую плеть…, а прочие побеги-конкуренты, обрадованные и вертикальные — ещё не успели заполнить собою эту свежую брешь.
Здесь Роберт Вокенен остановился в нерешительности — не понимая, куда двигаться дальше.
Всё вокруг было одинаковым — ветки и трава… высокая, держащая крупные капли на весу. Роберт Вокенен закусил губу. Нет, не так обидно было бы заблудиться и сгинуть в настоящем дремучем лесу, как дядя Бен — где стволы и нижние сучья обросли мхом, седым и длинным, будто старческие бороды. Но насколько постыдно заплутать в цепком подлеске, где порой слышен шум с шоссе, в двухстах шагах от голого пустыря федеральной земли… это было что-то немыслимое. Пытаясь справиться с паникой, он часто-часто дышал, через силу загоняя сырой воздух в легкие… поминутно замирая, чтобы прислушаться — не идёт ли за ним Серый Человек…
Ему показалось вдруг — что-то мелькнуло справа, какое-то быстрое движение.
Отшибленная кулаком Серого Человека шея, на которую к тому же, как на кочерыжку, налипли капустные листья обоих воротников — ворочалась слишком нерасторопно, чтобы он сумел вовремя обернуться и разглядеть.
Он вытянулся из-за осинового ствола и смотрел во все глаза… смаргивая, когда дождь насеивал воду ему под веко. Качнулась невдалеке упругая ветка — словно занавеску отдернули… Роберт Вокенен юркнул за ствол, потом и вовсе присел, перестав дышать. Ему на глаза попался голый сук, торчащий поодаль около поваленного дерева — довольно толстый и тяжёлый на вид. Роберт Вокенен перебежал туда и жадно ухватился за его расщепленный комель. Теперь весь фокус был в том, чтобы выдрать этот сук из травы как можно более незаметно. Его главный шанс на спасение — незаметность. А дубина — так, оружие последнего шанса.
Он медленно, по миллиметрам, вытягивал сук из спутанной подстилки.
И, когда ему удалось — он разочарованно всхлипнул: тот оказался слишком длинным, и противоположный его конец разрастался целой копной гибких побегов. Этот сук не годился быть оружием. Смешно и глупо будет замахиваться на врага этакой зелёной метлой и надеяться на спасение.
Тогда он что есть упёрся этой веткой в землю — она прогнулась неподатливой дугой и вдруг отчетливо хрупнула где-то посередине. Роберт Вокенен обрадованно надавил, сложил почти вдвое гибкие половинки, потом наступил ногой около сгиба и принялся сгибать и выкручивать туда-сюда, разгорячено сопя. Мокрые деревянные жилы обрывались с трудом. Даже кора мешала — слоилась лентами, бинтуя место свежего перелома.
От всех этих усилий, от возни и горячего частого дыхания, было больше шума, чем пользы…, но ему удалось, в конце концов, отломать деревяшку размером с биту для сквоша, и весом, как набитый бумагами портфель.
Роберт Вокенен судорожно облапил её и замер так — с неказистым дрыном в руках…
Снова донеслись шаги, на этот раз — широкие и решительные «-шурр… — шурр…», рассекающие травяную путаницу надвое. Походка победителя… С каждым ударом сердца этот шорох становился всё ощутимее. Роберт Вокенен уже чувствовал шевеление потревоженных стеблей — там, где они касались его голой кожи, исколотого травой живота… паутина травы была сплетена часто и туго, и оказалась не менее чувствительной, чем настоящие паучьи сети. И он сидел, опутанный ею, боясь пошевелиться… как, должно быть, сидит, замерев, пузатая муха — понимая уже, что она поймана и ей не уйти.
Шаги остановились подле и канули в шорохе накатывающегося дождя… Роберт Вокенен разом потерял место, где должен сейчас находиться его преследователь. Этот тип обладал каким-то животным даром подкрадываться незаметно — как только он переставал двигаться, тишина просто стирала его… и пятна следов, где он прошёл — тоже сразу затягивались растительным камуфляжем: зелёным, серым, коричневым и жёлтым. Унылые, землистые цвета. Роберт Вокенен судорожно сглотнул… и зажмурился — так получилось громко.
Когда тебя хотят убить — все цвета мира выглядят унылыми… Цвета, вполне подходящие для тайных похорон. Для ямы в лесу, заполненной бурой водой.
Лопата… — снова подумал он, внутренне поджимаясь.
Он стоял за деревом, навалившись лбом на шершавую кору… и зубы его стучали. Ему корежило… мерещилось — лопата, мокрая земля, блестящая и чёрная, разодранные ею травяные корни. Трава и деревья тут, в забытом Богом Мидллути — наверняка привычны к рытью таких ям… А он — ещё осмеливался читать им лекции…
Он не выпустит меня из леса, — жалобно подумал Роберт Вокенен. — Не выпустит. Так и будет рыскать по округе, пока не отыщет и не прибьёт.
Эта жалость к самому себе — вдруг странным образом трансформировалась в решимость:
Чтобы выжить — я должен сам его выследить… напасть первым, пока он не опомнился… — он проглотил эту мысль со следующим комом горячей слюны.