Был четвертый день осады. Боевые запасы и провизия приближались к концу. Когда восстание боксеров[1] внезапно вспыхнуло и распространилось в Северном Китае, словно огонь в сухой траве, немногочисленные европейцы, рассеянные в нескольких провинциях, собирались обыкновенно в ближайший пост, где можно было защищаться, и решили держаться тут, пока подойдет — или не подойдет — помощь. В последнем случае, чем меньше говорится об их участи, тем лучше. В первом — они возвращались в мире с выражением лиц, которые говорили, что они были близки к концу, и что воспоминание об этом вечно будет преследовать их, даже во сне.
Ишау[2] находился только в пятидесяти милях от берега, а у залива Лиантонг стоял европейский эскадрон. Поэтому смешанный маленький гарнизон, состоявший из туземцев-христиан и железнодорожников с немецким офицером во главе и с пятью статскими европейцами в виде подкрепления, держался стойко в уверенности, что какая-нибудь помощь явится к ним с низких холмов на востоке. С этих холмов видно было море, а на море вооруженные соотечественники. Поэтому гарнизон не чувствовал себя покинутым. Осажденные храбро занимали места у амбразур разваливающихся каменных стен, окружающих крошечный европейский квартал, и быстро, хотя и неудачно, стреляли в поспешно подходившие отряды боксеров. Ясно было, что через день-два все запасы осажденных истощатся, но столь же вероятно было, что за это время к ним могла подойти помощь. Она могла прийти несколько раньше или позже, но никто не решался даже намекнуть на то, что она может опоздать и допустить их погибнуть. До вечера вторника не раздалось ни слова отчаяния.
Правда, в среду их могучая вера в тех, что придут из-за восточных холмов, несколько ослабела. Серые холмы стояли пустынными и неприветливыми, а смертоносные отряды подвигались все ближе и ближе, и наконец подошли так близко, что страшные лица кричавших проклятия людей были видны во всех отвратительных подробностях. Криков раздавалось меньше с тех пор, как молодой дипломат Энслей засел со своей изящной винтовкой на низенькой церковной башне и посвятил свое время на истребление этой язвы. Но молчаливый отряд боксеров становился еще внушительнее, и ряды его продвигались уверенно, неотразимо, неизбежно. Скоро он будет настолько близко, что яростные воины с одного натиска могут перескочить слабые окопы. В среду вечером все казалось очень мрачным. Полковник Дреслер, служивший прежде в одном из пехотных полков, расхаживал взад и вперед с непроницаемым выражением лица, но с тяжестью на сердце. Железнодорожник Ральстон провел полночи за писанием прощальных писем. Старый профессор-энтомолог[3] Мерсер был еще молчаливее и угрюмее обыкновенного. Энслей утратил часть своего обычного легкомыслия. Вообще дамы — Мисс Синклер, сестра милосердия шотландской миссии, миссис Паттерсон и ее хорошенькая дочь Джесси — были спокойнее остального общества. Отец Пьер, из французской миссии, был также спокоен, как и приличествовало человеку, считавшему мученичество победным венцом. Боксеры, требовавшие за стеной его крови, беспокоили его меньше вынужденного общения с грубым шотландским пресвитерианцем,[4] мистером Патоперсоном, с которым он в продолжении десяти лет вел борьбу за души туземцев. Они проходили мимо друг друга в коридорах, словно собака мимо кошки, и внимательно следили друг за другом, как бы и тут, в траншеях, один не отнял у другого овцу его стада, шепнув ей на ухо что-нибудь еретическое.
Но ночь в среду прошла благополучно и в четверг все опять повеселели. Энслей, сидевший на часовой башне, первый услышал грохот пушки. Потом услышал его Дреслер, а через полчаса он был уже слышан всем — этот сильный, железный голос, издали взывавший к ним о бодрости, возвещавший, что помощь близка. Ясно, что-то подвигалась высадившаяся на берег часть эскадрона. Она поспела как раз вовремя. Патроны почти все вышли. Половинные порции провизии скоро должны были стать еще более жалкими. Но чего тревожиться теперь, когда в помощи можно быть уверенным? Атаки в этот день не будет, так как большинство боксеров устремилось в сторону, откуда доносилась отдаленная стрельба, и становища их были безмолвны и пустынны. Потому все могли собраться за завтраком, веселые и болтливые, полные радости жизни, которая всегда сверкает особенно ярко при надвигающейся тени смерти.
— Бочонок с икрой! — крикнул Энслей. — Ну-ка, профессор, давайте-ка ваш бочонок!
— Да, тысяча чертей! — проворчал Дреслер. — Пора нам попробовать этот знаменитый бочонок!
Дамы присоединились к ним, и со всех сторон длинного, плохо накрытого стола полетели просьбы об икре.
