Уже столько вреда от этой затеи, а внутри его и движенья такого нет уехать. Мало того, что его не выпустят, - я думаю, он и сам в последнюю минуту дрогнет, визы не возьмёт. Уж мы стали с ним как будто не лицами, а географическими понятиями, что ли, так связались с нашей поверхностью, что как будто не подлежим физическому перемещению по ней, а только разве на три аршина вниз.
Весь минувший бой имел для меня значение, теперь видно, чтоб занять позицию защищённую и атакующую - к следующему, главному сражению, шлемоблещущему, мечезвенящему. Уже вижу завязи его, кое-что и сейчас наметить можно бы, да это уже - к расстановке сил, план операции.
А они, противник, - научились ли чему во встречном бою? Похоже по их началу, что - нет. Дмёт их гордость всемирных победителей, и мешает видеть, и мешает рассчитывать движения. Грозятся вынести домашний скандал на улицу, бить детей не в чулане, а на мостовой, открывать за границей судебные процессы против "Архипелага". Глупей придумать нельзя, только чванство их повело. Но и за них рассудить: а что им остаётся?
Подсылаются новые анонимные письма: "В смерти найдёшь успокоение! Скоро!". На лекциях для крупных чиновников, узко, вот на днях, в декабре: "Солженицыну мы долго ходить не дадим".
Слышу: зубы дракона скребут по камню. Ах, как он алчет моей крови! Но и: как вам моя смерть отрыгнётся, злодеи, подумали? Не позавидую вам.
Есть сходство в той поре, в том настроении, с каким я кончал главный текст этой книги весной 67-го года и кончаю теперь - может быть уже и навсегда, надо и честь знать, за всею жизнью пером не поспеешь. И тогда, и сейчас распутывал я нити памяти, чтоб легче быть перед ударом, перед выпадом. Тогда казалось, да и было, страшней: слабей позиция, меньше уверенности. Теперь - ударов много будет, взаимных, но и я же стою насколько сильней, и в первый раз, в первый раз выхожу на бой в свой полный рост и в свой полный голос.
Мою биографию для Нобелевского Сборника я так и кончил - намёком: даже событий, уже происшедших с нами, мы почти никогда не можем оценить и осознать тотчас, по их следу, тем более непредсказуем и удивителен оказывается для нас ход событий грядущих.
Для моей жизни - момент великий, та схватка, для которой я, может быть, и жил. (А когда б эти бои - да отшумели? Уехать на годы в глушь и меж поля, неба, леса, лошадей - да писать роман неторопливо...)
Но - для них? Не то ли время подошло, наконец, когда Россия начнёт просыпаться? Не тот ли миг из предсказаний пещерных призраков, когда Бирнамский лес пойдёт?
Вероятно, опять есть ошибки в моём предвидении и в моих расчётах. Ещё многое мне и вблизи не видно, ещё во многом поправит меня Высшая Рука. Но это не затемняет мне груди. То и веселит меня, то и утверживает, что не я всё задумываю и провожу, что я - только меч, хорошо отточенный на нечистую силу, заговорённый рубить её и разгонять.
О, дай мне, Господи, не переломиться при ударах! Не выпасть из руки Твоей!
Переделкино Декабрь 1973
ЧЕТВЕРТОЕ ДОПОЛНЕНИЕ
(июнь 1974)
ПРИШЛО МОЛОДЦУ К КОНЦУ
Предыдущее Третье Дополнение уже окончено было, но ещё оставалось его перепечатать, перефотографировать, отправить на Запад, остаток спрятать, когда 28 декабря в Переделкине, на даче Чуковских, где с осени был мой новый пустынный зимний приют, во время обычного дневного пережёва под слушанье дневного Би-Би-Си, я неожиданно услышал, что в Париже вышел на русском языке первый том "Архипелага". Неожиданно - лишь в днях, я просил его и ожидал - 7 января, на православное Рождество, но по перебивчивости нашей связи опоздала моя просьба, а самоотверженные наши издатели, не зная ни воскресений, ни вечернего досуга, силами настолько малочисленными, каким удивятся когда-нибудь, опередили мои расчёты. Всего на 10 дней, но именно дни и решают судьбу подпольной литературы: не хватит ведра на уборку пропал многомесячный урожай.
Услышал - не дрогнул, и вилка продолжала таскать капусту в рот. Уж сколько шагов за эти годы я делал, и каждый казался отчаянным, и каждый оставался без последствий от правительства - изумляла слабость, неупругость той стены или той непомерной дубины, незаслуженно названной дубом, лишь вподгон к пословице. Столько раз проходило - отчего б ещё раз не пройти?..
Через час опалило мне руку из газового котла, пришлось с ожогом ехать в Москву, я подумал: символ? А ощущался со всеми близкими - праздник, так и провели вечер. И какое ж освобождение: скрывался, таился, нёс - донёс!
С плеч - да на место камушек неподъёмный, окаменелая наша слеза. Даже держать не смели дома, а сейчас - кому не лень, друзья, приходите читайте!