Ни часа, ни даже минуты уныния я не успел испытать в этот раз. Жаль было бедную опрометчивую женщину с её порывом - сохранить эту книгу лучше меня, и вот погубившую - и её, и себя, и многих. Но, достаточно уже учёный на таких изломах, я в шевеленьи волос теменных провижу: Божий перст! Это ты! Благодарю за науку! Во всём этом август-сентябрьском бою, при всём нашем громком выигрыше - разве бы я сам решился? разве понял бы, что пришло время пускать "Архипелаг"? Наверняка - нет, всё так же бы - откладывал на весну 75-го, мнимо-покойно сидя на бочках пороховых. Но перст промелькнул: что спишь, ленивый раб? Время давно пришло, и прошло, - открывай!!!
Я ещё был пощажён - сколько провалов я миновал: за год до того с "96-м", за полтора - с "Телёнком", когда я был в затменьи, в задушьи, в косном недвиженьи, не способный подняться быстро. А тут - на коне, на скаку, в момент, избранный мною же (вот оно, предчувствие! -начинать кампанию, когда как будто мирно и не надо!) - и рядом другие скачут лихо, и надо только завернуть, лишь немного в сторону, и - руби туда!!! Провал - в момент, когда движутся целые исторические массы, когда впервые серьёзно забеспокоилась Европа, а у наших связаны руки ожиданием американских торговых льгот, да европейским совещанием, и несколько месяцев стелятся впереди, просто просящих моего действия! То, что месяц назад казалось "голова на плаху", то сегодня - клич боевой, предпобедный! Помоги Бог, ещё и выстоим!
Пониманье, обратное 65-му году: после захвата моего архива - кто же ущемлён? я? или они? Тогда, полузадушенный, накануне ареста, я мечтал и путей не имел: о, кто б объявил о взятии моего архива? Объявили через 2 месяца, и прошло в тумане для Запада. А сейчас - я сам, через 2 дня, и на весь мир, и все откинулись: ого! что ж там за жизнь, если за книгу платят повешением?
И что за заклятая полицейская жадность: искать и выхватывать хранимые рукописи? Лежал бы "Круг первый" ещё и ещё, нет, выследили, схватили, взликовали и я пустил его, и через 3 года он напечатан. Лежал бы "Архипелаг" ещё и ещё, нет, выследили, схватили, взликовали - пускаю! Читайте через 3 месяца! Их же руками второй раз решается действие против них!
Оглянуться - так и все годы, во всём: сколько ни били по мне - только цепи мои разбивали, только высвобождали меня! В том-то и видна обречённость их.
3-го вечером я узнал, 5-го вечером посылал не только извещение о взятии "Архипелага" - но распоряжение: немедленно печатать!
И в тот же день - послал и "Письмо вождям". И это было - истинное время для посылки такого письма: когда они впервые почувствовали в нас силу. (Меня в такие минуты заносит, я уже писал. "Письмо вождям" я намерен был делать с первой минуты громогласным, жена остановила: это бессмысленно и убивает промиль надежды, что внимут, а сразу как пропаганда, дай им подумать в тиши! Дал. "Письмо" завязло, как крючок, далеко закинутый в тину. Закинутый, но потянем же и его.)
Буря в газетах, удары по Сахарову больше, но сыпались и по мне, объединяют два имени наших и на Востоке и на Западе, и всё, что он говорил (а я б такое и не вымолвил: "Страна в маске... Хитрый партнёр с тоталитарным режимом... Берут экономическую помощь, с чем справиться не могут (сильно отстают с компьютерами), а зато сохранившиеся силы переключают на войну"), приписывают уже как бы и мне. Достаются мне удары, плашмя, с его плеча, а по другому понять - как гонка за лидером: главное сопротивление среды преодолевать ему, а я подсохраниваю свои силушки. И того не стыжусь: мой бой - впереди, мои-то силы - все, все ещё пригодятся. (А впрочем, гудит западное радио десятикратно в день: преследования, гонения Солженицына - а я этих гонений и не замечаю пока, тьфу-тьфу-тьфу, нешто это гонения по сравнению с лагерной жизнью? Того, что в наших газетах гавкают - я того не читаю, для нервов зэка пустое дело. А остальных гонений с меня и не сослабляли никогда. Я к ним притерпелся.)
За 55 лет это был, я думаю, первый случай, что травимые советской прессой смели отлаиваться. Действия и решительность этой осени потому дались нашей кучке "инакомыслящих" (выступили Турчин, Шафаревич), что были - просто естественным распрямлением затёклой, изнывшей гнуться спины. И ещё потому, что мы поднялись в самом надире, когда уже дальше невозможно было молчать и сносить. Когда уже так было плохо, что просто выстоять - не спасение было для нас, нам нужно было достоять до победы.
