- меньшее: доставить "Архипелаг" из глубокого укрытия и те 5 дней, какие А. Т. будет его читать, жить с ним вместе, не упускать книгу из виду;
- большее: при первой же нетрезвости он не удержится, станет делиться впечатлениями и - потечёт, потечёт мой хранимый, мой самый тайный. (Почему-то подозревая такую же человеческую слабость - неспособность держать тайны, я и Ахматовой не мог дать читать своих скрытых вещей, даже "Круга" - такому поэту! современнице! уж ей бы не дать?! - не смел32. Так и умерла, ничего не прочтя.)
Всё же на ноябрь договорились мы, что привезу я Трифонычу "Архипелаг". Однако, к моему приезду он не оказался на ногах, появился, тут же опять на чьём-то юбилее распил коньячка, снова ослаб. Потом не приехал в редакцию из-за того, что оборудовал у себя на даче какую-то комнату-книжный шкаф.
И спрятал я "Архипелаг".
А через несколько дней, 29 ноября, А. Т. вышел ко мне с редакционного партсобрания в теплом веселe, очень доброжелательный, сразу целоваться.
- Ничего, что с собрания?
- Да я ж там не председатель. Видели, что пришёл, сидел - хватит!
Конечно, о бороде прошёлся. Тут же, самокритично:
- Когда будете знатным и богатым - не заводите шкафов-комнат... А впрочем, что делать с подаренными книгами? Шлют, шлют, наплывом, каждый с надеждой получить рецензию в "Н. Мире". Я им отвечаю: "Вы знаете, как поступил в редакцию "Иван Денисович"? Через окошко регистратуры. Причём автор по забывчивости не написал своего адреса, и мне пришлось его искать через угрозыск".
Новая легенда, и не без тенденции.
В этих днях состоялись выборы в Академию Наук. По секции русского языка был в кандидатах Твардовский, но давлением сверху не дали его выбрать. Очень огорчён. Однако:
- Для честолюбия достаточно, что в газете была кандидатура.
От меня узнал, что физматики на общем голосовании прокатили и Леонова. Доволен.
Но вот и новая тревога: позавчера в Би-Би-Си, будто бы "провокационная передача", "меняет всю картину". Что такое? Передавали цитаты из его письма к Федину - "и совершенно точно! Как могло просочиться?" Это - за десять-то месяцев!..
- Вот как? Вы даже мне дали читать под арестом, вот тут в кабинете, без выноса!
А. Т. (добродушно довольный своею выдумкой):
- Не могли ж вы переписать все семнадцать страниц!
(Верно, я только четыре тогда переписал, экстракт.)
Всё же надеется:
- Может быть, всех семнадцати у них нет?
Я:
- В Самиздате - всё письмо! К нам в Рязань привезли даже не из литературных кругов, а - врачи.
- И всё - точно?
- Совершенно точно!
A. T. изумляется неисповедимости путей, однако больше с удовольствием, чем со страхом. Вообще-то он Би-Би-Си одобряет, и что оттуда "Раковый" читают - "хорошо, пусть читают". Вздохнул, но не завистливо ничуть:
- У вас в Европе уже бoльшая слава, чем у меня.
Я перевёл: в армии сейчас, если у кого увидят голубую книжку "Н. Мира", занесённую с "гражданки" - таскают к политруку, как за подпольную литературу. Вот это - слава.
Он вдруг:
- А всё-таки шкаф красивый получился, хотя из самого дешёвого, из ясеня! Вот приедете ко мне следующий раз, торопиться не будете...
Когда это бывало, чтоб я не торопился... когда это будет?..
Денег опять мне предлагал:
- Тысячу? Две тысячи? Три тысячи?.. Раньше говорили: мой кошелёк - ваш кошелёк, теперь: моя сберкнижка - ваша сберкнижка!
Я отклонил. Мне бы вот - за "Раковый" 60% получить, а не 25. Мне нужны официальные поступления по годам - на какие средства живу.
Смутился. Это - ему трудней. Это надо опять продвигать через начальство, через бухгалтерию "Известий", ещё прежде - через своего же молодого выдержанного осмотрительного Хитрова.
- Вот Хитров приедет, может сообразит.
(Ещё и эту последнюю выплату A. T. устроит мне - "семь бед - один ответ", вопреки возражениям Лакшина-Кондратовича, что это может повредить журналу.)
А узнав, что я сценарий сдал на Мосфильм - стал просить с милой хмельной настойчивостью, как запретную рюмку - дать ему тот сценарий, и сейчас же!
Я - пошёл за ним, к портфелю, A. T. сразу ревниво:
- Вы с первым этажом ближе, чем со вторым?
(На втором - главные члены коллегии, на первом - все рядовые, и отдел прозы, и мой портфель всегда остаётся там, к постоянной ревности A. T.)
Убрал прочь крамольные (особо номерованные) листы, остальное принёс A. T. (Бедный Трифоныч! Он со мной - открыто, а я - никогда не имею права.) Через час, после партсобрания, уже вся коллегия собралась над моим "Тунеядцем", и A. T. уже требовал:
- Право первой ночи - нам! Предупредите Мосфильм - право первого печатания за "Н. Миром"!
Это - пока не прочли подробно.
Но вот интересно, отмечено в моей тетради: хотя в тех самых днях прошлась по мне "Правда" - мы с Трифонычем в разговоре даже о том не помянули! даже для него правдинское ругательство уже было ничто!.. Времена-а!..
