После митинга наступили дни суровых испытаний. Мы поднимались в воздух по шесть-семь раз на день, встречались с целыми армадами бомбардировщиков, скрещивали огненные трассы с многочисленными "мессерами".
Небо над Курском, Белгородом, Харьковом, Изюмом, Барвенково было ареной напряженнейших кровопролитных воздушных схваток. Враг не мог примириться с поражением на Курской дуге. Мы старались не дать ему опомниться, бить его в хвост и в гриву, метким огнем гнать с нашей земли.
5 августа в столице нашей Родины Москве прозвучал первый в истории минувшей войны салют в честь освобождения Орла и Белгорода, успешного завершения грандиозного сражения на Курской дуге. С того дня салюты в честь ознаменования выдающихся побед Красной Армии стали традиционными.
Никому из нас не довелось видеть и слышать первый салют. Но сообщение о нем вызвало у наших авиаторов ликование.
- Слышал, Скоморох, как Москва нас благодарит?- спросил при встрече Володя Евтодиенко.
- Замечательный салют, здорово, - ответил я. - Весь мир о нем знает...
Не думал я тогда, что это будет последний разговор с моим боевым учителем...
Прошло еще пять дней беспрерывных вылетов и боев, а на шестой Володя сложил крылья вблизи родного Ворошиловграда.
У меня в сердце как будто открылась рана - такими мучительными были мои переживания. А еще через неделю - новый удар: не вернулся из полета Сережа Шахбазян. Потом удар за ударом: потеряли Ваню Григорьева и Ваню Алимова.
Август вошел в жизнь полка цепью невосполнимых потерь. Война безжалостно, немилосердно вырывала из наших рядов лучших воздушных бойцов, требуя крови за каждый успех.
Непреходящая горечь в душе. И не только в моей. Сколько прекрасных товарищей уже ушло от нас... И кто знает, сколько еще верст отмерено военной судьбой и тебе...
Прибыли свежие газеты. Мы жадно набросились на них: что там нового, куда войска наши продвинулись?
- Ура! - восклицает Шевырин. - Скоро будет взят Харьков!
Я выхватил у него газету, стал читать. Мы все знали, что Харькову не везло - его уже один раз освобождали. Хотелось знать, как будут обстоять дела сейчас. Нет, теперь все будет по-иному.
Читая о событиях в районе Харькова, я никак не предполагал, что они коснутся и меня.
Но это произошло буквально в следующую секунду.
Ко мне подлетел запыхавшийся посыльный:
- Товарищ старший сержант, срочно к командиру!
"Неужели придумали еще какую-нибудь командировку? Нет уж, дудки, на этот раз не сдамся", - решаю про себя, следуя за посыльным.
Я не ошибся - мне действительно приказали быть готовым отправиться на новое место назначения. Но на этот раз не в тыл, а на самый передний край, под Харьков. И... во главе эскадрильи!
- А что случилось с Устиновым? - спросил я.
- Заболел. Будете временно его замещать, - сказал майор Мелентьев.
- Такое доверие - большая честь. Но справлюсь ли я?
- Мне говорили, и я вам повторяю: не святые горшки обжигают. Идите готовьтесь, завтра - на новый аэродром, будете взаимодействовать с истребительным полком, которым командует Онуфриенко.
- Онуфриенко?! - невольно вырвалось у меня, но, тут же смекнув, что мой восторг может уколоть Мелентьева, я сбавил тон до обычного: - Мне еще ни разу не приходилось организовывать взаимодействие, как бы не наломать дров...
- Не наломаешь. Онуфриенко опытный командир, поможет...
Покинув штаб, я не шел - летел. Еще бы - снова встречусь с Онуфриенко! Пусть даже не на земле, а в воздухе - лишь бы побыть рядом с человеком, ставшим для меня крестным отцом.
Правда, я еще не знал, что Григорий Денисович был отцом для всего полка. И в воздухе, и на земле его иначе и не называли, как "отец Онуфрий".
Прощай, Нижняя Дуванка, и да здравствует майор Онуфриенко!
Прощай, Нижняя Дуваяка, ставшая заветным рубежом в моей жизни...
Эскадрилья приземлилась на полевом аэродроме между Купянском и Чугуевом. Прикрываем наши войска, штурмующие Харьков. Шевырин, Мартынов, Овчинников, Купцов и другие летчики эскадрильи буквально не покидали кабин истребителей. Возвращались на дозаправку горючим, пополнение боеприпасами и снова - взлет.
Мне тут впервые довелось столкнуться со всем многообразием командирских забот. Их круг оказался гораздо шире, чем можно было предполагать: от устройства ночлега до организации воздушного боя. Парторг эскадрильи временно отсутствовал. На мои плечи легла вся партийно-политическая работа.
Впервые я попробовал командирского хлеба и понял, что он далеко не сладок. Особенно на войне, где любая твоя ошибка, оплошность оборачивается жертвами. А у меня к тому времени уже складывалось твердое убеждение: жертв не должно быть, их надо избегать, упреждать. Ну как объяснить гибель Льва Шиманчика, на разбеге столкнувшегося с другим самолетом? Не сработали тормоза? Но ведь они-то отказали по чьей-то вине. Значит, будь этот кто-то более внимателен-ничего подобного не произошло бы...
В авиации, как нигде, многое зависит от добропорядочности, добросовестности людей. Следовательно, чтобы умножались успехи, изживались неприятности - надо работать с людьми. Всегда и везде, постоянно и непрерывно.
