С восточной стороны мы благополучно достигаем середины реки. Пока - тихо. Даже странно как-то, что никто не стреляет. Только это продолжается недолго внезапно на нас обрушивается бешеный шквал огня. Да такой, в который еще ни разу не приходилось попадать. Огонь настолько плотный, что увернуться от разрывов очень трудно. Маневр по курсу и по высоте нам противопоказан: загубим фотопленку, не выполним задание.
Да, в таком почти безнадежном положении я оказался впервые, хотя совершил уже более двухсот боевых вылетов. Будет ли судьба милостива ко мне и на этот раз? Или, в лучшем случае, придется искупаться в осенней днепровской воде?
Но, кажется, один заход нам уже удался. Ныряю вниз, набираю скорость, иду на полупетлю, и снова, как на лезвие ножа, становлюсь на боевой курс, но теперь уже в обратном направлении. Овчинников преданно следует за мной. Не сворачивая, не уклоняясь в сторону, проходим сквозь сплошные разрывы зенитных снарядов. Есть еще фотопленка! Может, достаточно заходов? Нот, для гарантии надо сделать еще один.
Встаю в разворот и вдруг слышу встревоженный голос Овчинникова:
- Слева и справа "мессеры".
- Вижу, - отвечаю как можно спокойнее. Мне нужно совсем немного времени, чтобы еще раз произвести фотографирование.
- Скоморох, "мессеры" атакуют! Еще немного выдержки, и дело сделано. И тут вокруг потянулись шнуры эрликонов. Три пары "мессеров" остервенело набросились на нас, решив любой ценой рассчитаться с нами.
Драгоценными фотопленками мы не могли рисковать.
- Вася, уходим!
Затяжелил винт, сектор газа - полностью вперед. Фашисты преследуют нас. Бьют из всех пушек. А тут еще и горючее на исходе. В голове одна мысль: неужели на этот раз не выкручусь? Нет, нет, - нас ждут на аэродроме. Резко перехожу в набор высоты. Овчинников - следом. Отлично держится! Но "мессеры" не отстают. С пяти тысяч очертя голову бросаюсь вниз. А где Овчинников? Потерялся? Что-то на него не похоже. Ага, он перешел на другую сторону, так ему удобнее наблюдать.
Пока искал ведомого, следил за "мессерами", не заметил, что до земли рукой подать, еще секунда - и врежусь.
С такой силой я никогда раньше не рвал ручку на себя. В глазах потемнело. На мгновение потерял сознание. Пришел в себя - самолет странно покачивается, плохо повинуется. Что такое? Смотрю - капот вспух, на плоскостях обшивка висит клочьями, элероны тоже "раздеты".
Нет, и на этот раз вражеские снаряды меня миновали. Просто я превысил все нормы перегрузок. Зато своего достиг: фашистские летчики, расстреляв боеприпасы, ушли восвояси. Мы с Овчинниковым благополучно вернулись домой. Правда, мой самолет больше в воздух не поднимался - его списали. Расставаясь с ним, я мысленно говорил: "Прости меня, верный друг, надежно послуживший, но пойми, воздушный боец не только тот, кто сбивает, но и тот, кто умеет сам не быть сбитым".
Наши пленки немедленно отправили в вышестоящий штаб. Дай бог, чтобы они оказались полезными - слишком дорого нам достались. Так дорого, что меня начало знобить. Я сказал об этом Овчинникову, тот в ответ пошутил:
- Пройдет, командир, с вас-то обшивочку не сорвало, значит, все в порядке.
А через два часа звонок из штаба армии:
- Пару Скоморохова срочно отправить на повторное фотографирование с той же высоты, с того же направления, под тем же ракурсом.
Понятно - нужны какие-то уточнения.
А у меня впервые в жизни пропало всякое желание что-либо делать. Хотелось лечь и забыться. Чувствую температуру. Что делать? Когда дана команда на вылет - поздно идти к врачу, объяснять свое самочувствие. Тем более что требуются именно наши повторные снимки. Кто их сделает? Овчинников ведь меня прикрывал он не помнит точно, как мы заходили на съемку.
Деваться некуда - летим.
Над плотиной повторяем все точь-в-точь, что делали раньше. И все события повторяются: на третьем заходе нас снова атакуют "мессеры". А на меня нашло полное безразличие ко всему, в глазах плывут и плывут какие-то желтые круги, стала одолевать дремота.
- Вася, со мной что-то неладное. Какая у нас высота?
- Две тысячи, командир. Держите курс на аэродром, буду отбиваться.
- Ищи посадочную площадку, я не могу вести машину.
- Скоморох, продержись немного, - перешел Вася на "ты",- я попробую отогнать "мессеров", тогда что-нибудь придумаем.
- Ладно, действуй...
А силы мои тают. Начинаю снижаться, искать, где бы приземлиться. Сознание то и дело пронизывает мысль:
"Снимки! Снимки! Их ведь ждут".
Передал по радио Овчинникову:
- Ищи посадочную площадку, ищи.
Сколько после этого прошло времени - не знаю. Передо мной вдруг возник силуэт самолета Овчинникова, я услышал голос ведомого:
- Следуй за мной, идем на посадку...
Это было как нельзя кстати - внизу я ужо ничего не видел.
- Вась, высота?
- Пятьдесят метров.
- Становись рядом, подсказывай высоту.
- Хорошо, командир.
Он тут же пристроился крыло в крыло.
- Чуть ниже, выпускай щитки, убирай обороты. Десять метров, пять метров, чуть ручку на себя...
Что было дальше - не помню.
Очнулся от ласкового прикосновения чьих-то теплых рук. Открыл глаза - надо мной миловидное девичье лицо.
- Где я, что со мной?
