В начале октября поступил неожиданный приказ: срочно эвакуироваться в Закавказье. Группа инструкторов вскоре вылетела в указанный по ту сторону Главного Кавказского хребта город. Часть курсантов направили на центральную базу помочь собраться в дорогу семьям офицеров. Все завертелось-закрутилось, у нас не оставалось времени на размышление над тем, что происходит, почему мы так срочно должны перебазироваться. Возили на вокзал тюки, ящики, грузили их в вагоны в таком темпе, что некогда было даже в небо взглянуть. А смотреть надо было. Неожиданно появились фашистские самолеты, на землю обрушились бомбы. Протяжный завывающий свист, сильные взрывы, столбы пыли - все это возникло внезапно, не успев даже как следует нас напугать. Притаившись кто где смог, ждали окончания налета, а он длился два часа. Самолеты шли небольшими группами. И никто не преграждал им путь. Именно это больше всего нас удивляло. Где наша авиация? Почему враг безнаказанно творит свое черное дело?
Много, очень много возникло вопросов, и трудно было найти на них вразумительный ответ. Только вера в то, что и мы будем бить фашистов, не давала падать духом, отчаиваться.
Мы вернулись в лагерь, отправили оттуда последнюю группу инструкторов, а на нашем аэродроме появились фронтовые Су-2, затем МиГ-3, И-16. Наши войска отступали...
У многих летчиков-фронтовиков были боевые медали, ордена. Мы окружали их, расспрашивали о воздушных боях. Они отвечали неохотно, раздраженно.
Когда кто-то из нас заявил, что нам не терпится скорей стать в боевой строй, небритый хозяин одного из "мигов" сказал:
- Не торопитесь, ребята. Все равно машин нет. У нас и то пол-эскадрильи безлошадных...
Мы не отставали от фронтовиков: знали, что наши бои впереди, и старались расспросить поподробнее о гитлеровской авиации, ее тактике, вооружении. То, что узнали, было малоутешительным: немец сильнее нас, а потому нахальнее, господствует в воздухе...
В конце октября пришла очередь эвакуировать курсантов. Летчики боевых полков с сожалением расстались с нами - мы помогали им обслуживать, заправлять машины, крепко сдружились.
- Учитесь, ребята, придет ваш черед - поможете нам. Уверены, что вам дадут совсем другие самолеты...
На это очень надеялись и мы сами.
Последний, с кем мы прощались, был дед Анисим - старожил приаэродромной зоны. Он всегда нас чем-нибудь угощал, был с нами ласков, приветлив. Встретишься, бывало, с ним - и чем-то родным, домашним повеет на тебя. Мы любили его.
И вот прощание.
Молчим. Все понятно без слов.
- Когда вы летали - мы были спокойны, - говорит дед Анисим.
Понятно: курсантские полеты-учебные. А сейчас начнутся боевые.
Уходим грустные.
- Мы вернемся, дедушка! - говорим на прощание.
- По-иному быть не может - супостат сломает себе хребет, - отвечает дед.
В его словах - твердая убежденность. Она передается нам.
- До встречи, дедушка!
- До встречи, сынки!
Когда потом оглянулись - дед Анисим стоял у забора и смахивал ладонями слезы с морщинистых щек.
Его образ много раз оживал в моей памяти. Я испытывал чувство ответственности перед простым человеком-тружеником. Наверное, он олицетворял для меня весь наш великий народ...
Покидали Батайск с тяжелым чувством. Фашисты уже под Ростовом. Туда идут один за другим эшелоны с техникой, воинскими частями. Все - на фронт, а мы - в тыл, да еще глубокий. От сознания этого на душе становилось как-то неуютно. Но мы не распоряжались своей судьбой.
Нам оставалось лишь завидовать летчикам-инструкторам, которые отправились на передний край. Одну из эскадрилий возглавлял капитан Богданов - глубоко уважаемый мною человек.
Мы ехали долго. Наконец прибыли в пункт назначения. Вышли из теплушек жарко, горы вокруг, внизу - ярко-зеленая долина.
Это был Азербайджан.
Вот куда занесли меня курсантские пути-дороги!
Там, где нас высадили, не было ничего, кроме ровной площадки.
- Начнем с нуля, - сказал летчик-инструктор Виктор Коноваленко.
Так оно и было. Сами заготавливали лес, строили жилые помещения, оборудовали летное поле.
В это время к нам редко и с большим опозданием поступали газеты, радио не было.
А слухов всевозможных - хоть отбавляй. Я потом не раз убеждался: где отсутствуют официальные источники информации - там властвуют слухи. Кем они распространяются - трудно сказать; только замечена одна общая особенность: слухи почти всегда тревожат людей, приводят их в уныние, а порой даже сеют панику.
Когда мы уже освобождали Украину, мне жители села Близнецы показали сохранившийся у них агитплакат первых дней войны, на котором была изображена старуха с выпученными от страха глазами, возбужденно шептавшая что-то на ухо другой такой же старухе. За их спинами виднелась лужа, в которой плавают детские кораблики.
Стихотворная подтекстовка высмеивала распространительницу слухов, выдающую эти кораблики за немецкие миноносцы.
