«Шестое чувство» однажды спасло жизнь ему и его соратникам по десантной бригаде…• Эта книга – яркое, объемное восприятие афганской войны девятнадцатилетним парнем. Он видел ее из самого дна адского котла. Он пропустил ее через свое сердце – сердце еще совсем молодого, непорочного и наивного парня.• Многие офицеры в Афганистане вели дневники, чтобы не забыть детали. Солдатам это было запрещено особым отделом, и они могли надеяться только на свою память. Равиль был солдатом и запомнил всё. В мельчайших деталях.• Кровь и боль. Стоны раненых. Белые лица погибших. Слезы на глазах крепких и сильных мужиков. Испепеляющая жара. Потрескавшиеся от жажды губы. И… и глаза матери, которая дождалась его с войны живым…В учебном подразделении этот солдат пользовался репутацией разгильдяя. Но вот он попал в Афган – и все лишнее и показушное в его характере стало стремительно исчезать, уступая место по-настоящему волевым качествам. И в нем вдруг обнаружилась невероятная способность – интуитивно чувствовать врага. Он угадывал приближение «духов», когда даже опытные бойцы и дембеля не выказывали никакой тревоги.Роман вызывает острое желание верить. Верить или в Бога, или в чудо, или в боевое братство.
Сразу хочу оговориться: хотя приведенные здесь данные об операциях подлинные – это не документальная повесть. В книге даже не столько вымысел, сколько группирование разрозненных эпизодов в цельное повествование.
Если эту повесть прочитают ребята, которые служили вместе со мной, то, безусловно, они легко узнают всех героев этой книги. Многие из них живы и здоровы по сей день, и поэтому я меняю их имена, фамилии, звания.
И еще… Это была война, и мы все на ней были далеко не ангелами и совсем не образцовыми героями. Осталось только добавить, что эта повесть – не исповедь и мне не нужно отпущения грехов.
Выписка из боевого формуляра в/ч 44585[1]
– А-а-а, ма… ма….. мамочка, как больно! – истошным воплем заходится Семка Давыдов.
От испытываемой муки искривилось круглое мокрое от пота лицо: перебита артерия на ноге, хлещет из раны кровь и черными мокрыми пятнами расползается по заплатанным выцветшим штанам.
Не зови маму, солдат, не поможет она тебе, там, далеко, дома, молится она за тебя, нет тут твоей мамы, а есть мы, твои товарищи, и, наложив жгут поверх раны, колет тебе лежащий рядом санинструктор уже пятый тюбик промедола[2], но не снимает тот боль в раздробленной разрывной пулей дрожащей ноге; и ты, плача, кричишь:
– Мама! Мамочка… помоги!..
Афганистан. Горный массив под Файзабадом, третий день боевой операции, время где-то около полудня. Нашу выдвинувшуюся впереди батальона роту зажали в горах. Солнце светит вовсю, жара невыносимая, теней почти нет. Мы на горной тропе как на ладони, бей не хочу. У нас пятеро раненых, двое из них тяжелых. Отстреливаемся, да что толку, бьют по нам духи с господствующей высоты из пулеметов, укрыться почти негде, еще пару часов, и все… не будет больше нашей роты… все тут поляжем…
Не переставая, надсадно воет Семка, командир расчета АГС-17 «Пламя»[3], и все трясется и трясется у него разбитая на мелкие косточки нога. А чуть дальше от него хрипит истекающий едким вонючим потом раненный в грудь Мишка Старков и просит:
– Воды, дайте воды!
Нет у нас воды. Давно уж выпили. Пустые фляжки. И тихонько уговаривает Леха лежащего за камнем раненого:
– Нельзя тебе, Миша, воды, потерпи.
– Да пошел ты на…! – орет весь посеревший от потери крови Мишка и задыхается от крика. Кровь пузырями пошла изо рта.
Я лежу от них в трех метрах, вжался в землю, за камнями голову прячу. Весело, тоненько посвистывают пульки. Слушая их посвист, машинально отмечаю: не моя, не моя. Год я уже служу в Афгане, вот и знаю, что свою пулю не услышишь. Раз посвистывает – значит, не моя. А чья?
– Твою мать! – слышу полное злобы и боли матерное ругательство. Оглядываюсь: ранен Сережка Ольжин.
– Куда тебя?
– В ногу, – хрипит Серега и тут же предупреждает: – Ты ко мне не лезь, сам перевяжу! – Сморщившись, советует: – Меняй позицию, пристрелялись к нам.
