Только возле очередного моста Эгин обнаружил, что по-прежнему сжимает в потном кулаке перо птицы Юп.
Уже возле Храма Кальта Лозоходца Эгин вдруг вспомнил, что так и не оставил Дрону Большая Плешь денег за похищенный из его дома предмет.
«Таким образом, можно считать, что это перо я украл. Конфисковал именем гнорра Свода Равновесия, – вздохнул Эгин, сердце испуганно колотилось в его груди. – Как и деньги из дома Альсима.»
Оставалось раздобыть голубую глину.
Эгин выжал из этого короткого зимнего дня все без остатка. И он успел.
Плоский и широкий сосуд, криво слепленный им собственноручно из отрытой по наводке Ямера голубой глины, стоял у его ног.
Сосуд был наполнен измененной водой из колодца. Вода тоже досталась Эгину не без труда.
Ее, в соответствии с указаниями Лагхи, данными им прошлой ночью, пришлось зачерпнуть из колодца при помощи того самого кувшина, что был нарисован на полу подземного зала.
«Это оказалось не так сложно», – как, возможно, не преминул заметить Эгин пятью годами раньше.
Но теперешний Эгин вполне отдавал себе отчет в том, что одно неверное движение – и слабоматериальное видение кувшина, которое ему приходилось питать своей энергией, пойдет трещинами, раскрошится и опадет голубым пеплом, а измененная вода плеснет ему в лицо, обезобразив его на всю оставшуюся жизнь.
Кувшином приходилось манипулировать с закрытыми глазами. Эгин дважды промахнулся мимо слепленного из голубой глины плошки.
В тех местах, куда падали капли фосфоресцирующей светло-зеленой жидкости, камешки и песок обуглились до малоэстетичной субстанции с жирным блеском. Однако необожженному сосуду все было ни по чем. Он запросто вместил измененную воду.
Волосики ребенка Эгин сжег на костерке из березовой лучины. Форма костерка и количество бревнышек было так же строго регламентировано Лагхой. Гнорр полагал эту часть операции самой важной.
Эгин не решился ослушаться Лагхи, поскольку довольно быстро сообразил, что ни в Своде Равновесия, ни в других известных ему местах таким вещам, как технология сложения кострищ из березовых щепок не обучают.
Пепел, получившийся в результате этого сожжения, Эгин, согласно инструкциям, бросил в чашу. Зеленая жидкость поглотила пепел с удовольствием, срыгнув в потолок облачком тяжелого жирного пара.
Теперь настал черед класть в чашу перо. Это перо должно было служить стрелкой для компаса.
Но перо не растаяло в измененной воде, как опасался Эгин. Оно легло строго на юг и замерло в таком положении, как приклеенное.
«Когда семя моей души начнет движение, перо повернется», – говорил Эгину Лагха.
По мнению Лагхи, семя его души начнет движение в тот момент, когда Капища Доблестей коснутся первые бледные отблески лунного света.
По внутренним часам Эгина до этого момента оставалось ждать совсем недолго.
Скрестив перед собой ноги, Эгин сидел в кромешной темноте подземелья перед компасом.
Лагха был где-то рядом, где-то совсем близко. Но Эгин не чувствовал его присутствия, и не видел его – ни Взором Аррума, ни взором человека.
Еще во время вчерашнего разговора гнорр предупреждал его, что все будет именно так. И что лишь с восходом луны семя его души двинется дальше. И все-таки, в глубине души Эгин надеялся, что его магических способностей, которые он самонадеянно полагал немалыми, хватит на то, чтобы разглядеть хоть какое-нибудь изменение. Хоть какое-нибудь возмущение. Или хотя бы волнение воздуха.
Но в подземелье было темно и тихо. Когда стрелка начала поворачиваться, Эгин недоверчиво приблизил лицо к чаше.
По поверхности измененной воды прошла мелкая рябь, ее свечение стало чуть более интенсивным, перо птицы Юп, совершив свой поворот снова остановилось.
Сомнений быть не могло. Северо-Запад.
«Значит все-таки конечная точка движения гнорра – Ит. Ох и повезло этому авантюристу Есмару!» – подумал Эгин.
Результат ворожбы вполне устроил Эгина – действительно, второй из имеющихся маршрутов движения развоплощенного гнорра пролегал через земли грютов, обитель варварства, мужеложества и краснобайства.
– Встретимся в Суэддете, – вслух сказал Эгин, выходя из подземного зала с колодцем. Ему хотелось верить, что невидимый гнорр его слышит.
«Опасней ночевки в ре-тарском постоялом дворе может быть только ночевка в ре-тарском лесу.»
На седьмой день пути лошадь Есмара благополучно околела. Погребая под собой ненаезженную колею, валил густой и тяжелый снег.
Уже несколько часов они не встречали ни одного путника. И весь день – ни деревни, ни постоялого двора.
Эгин, который был о населенности Харренского Союза лучшего мнения, мрачно ругался вполголоса.
Есмар, обалдевший от холода и медленной езды – которую можно было бы назвать даже и ползаньем, поскольку снега лошади Эгина в некоторых местах дороги было почти по брюхо – сидел на лошадином крупе, обхватив спину Эгина руками и напевал что-то невнятное, чтобы не заснуть.
