— Митяй, нонче проезжий человек мне говорил, будто казаки придвинулись. От нашего села верстах в двадцати. Того и гляди, заявятся. Вот ты и думай. Нонче энти хлебушек заберут, а завтра те придут да прикажут: вынь да положь... Что делать?
— Нету! — испуганно вскрикнул Митяй. Он вскочил и, потирая ладонями голову, начал скороговоркой: — Прятать надо! В землю зарывать! Нету хлеба. Нету, ни тем, ни энтим. Нету!
—. Нонче тот и живет, кто с хлебом, — спокойно продолжал старик, умышленно подогревая сына. Потом поскреб в бороде и, разглядывая свои валенки, как бы невзначай спросил: — Ты далече схоронил?
Митяй внимательно посмотрел на старика, проговорил упавшим голосом:
— Боюсь, ненадежно.
— Ну, теперь не перехоронишь. Пусть так. Может, не станут искать... Для виду надо мер пять отвезти, а там видно будет.
— Эго верно, — согласился Митяй. — А ну, как пойдут искать? — сокрушался он.
— Дружок-то твой, по слухам, там, в комбеде, — намекнул старик.
Митяй нетерпеливо замотал головой.
— Друг? .. От друга жди либо большой подмоги, либо большой беды. Я это, знаю.
— Ну, я пойду, — поднялся старик. — Нонче объявили собрание в школе. Разверстку опять брать будут.
— Слыхал.
— Так ты опосля придешь, чтоб не вместе. Только за ради Христа прошу: не лезь на рожон, поспокойней, так-то оно верней. Больше молчи.
Старик ушел. Митяй нервничал и все время думал об Устине. Он вспоминал беседу с ним и до крови грыз • ногти. Что он плел тогда?
1— Натаха1 Поди сюда. Скажи, что я болтал тогда Устину?
— Да всякое, — и она напомнила ему о давешнем разговоре.
— Ах, неладно. Черти ж его поднесли, не сам пришел.
— Ты завсегда, как выпьешь, несешь околесную, —-с досадой заметила Наталья.
— Ну, давай помолчи, —■> раздраженно сказал он. — Речь шла промеж нами, и все. Ничего я не говорил, поняла?
— Да уж чего тут, — вздохнула Наталья. Она чувствовала, как что-то рвется между Устином и Митяем. Закроется Устину сюда дорога, а то приходил бы %он сюда к ней, как свой, родной. В душе закипала обида, она винила Митяя. «И чего ж он такой колготной?»
— Привечаешь ты его, должно быть, вот он.., — неожиданно для Натальи проговорил Митяй.
— Чтоб у тебя язык отсох!
— Но-о! — запальчиво крикнул Митяй.
Наталья заплакала. Митяй пожалел, что не сдержался, молча оделся и вышел. «Для острастки это ничего*. .»— оправдывался он дорогой. Вспомнил, что Наталья не так давно призналась ему в том, что затяжелела, и ему стало неловко за вспышку и оскорбительный намек.
