Петр Васильевич, худощавый, со скуластым лицом и черными большими усами, показался Устину суровым и крайне озабоченным. Перед ним лежали розовые бумажки. При чтении он насупливал брови, дергал кончики усов, крутил их и, видимо, был расстроен. Из-под черного запыленного картуза на коричневую шею, изрезанную глубокими морщинами, спускались поседевшие волосы.
Он вскочил навстречу Устину и, с грохотом отодвинув табуретку, радостно закричал:
— Устин! Вот кого никак не ждал!..
Расцеловав Устина, он усадил его и, броеив тревожный взгляд, спросил:
— Ты отколь явился?
— От беды, брат. Побили нас казаки под Коленом.
— Да, слыхал, — сокрушенно покачал головой Груздев и размышлял вслух: — Что станем делать? Видишь, что написано. На-ка вот, почитай, — придвинул он розовые листки, на которых вверху крупными буквами было напечатало: «Воззвание». — Рад я тебе, Устин. Явился ты кстати. Тут одному незнамо что делать.
Устин окончил читать и задумался. Груздев шумно вздохнул и вопрошающе смотрел на него.
— Где мужики? — спросил Устин.
— В поле.
— Оружие есть?
— Ни у кого, кроме как у меня, — пожал плечами Груздев.
— Может, у кого окажется на этот случай?
Петр Васильевич развел руками.
— Давай соберем собрание, — посоветовал Устин.
— В набат вдарим?
— Не надо полошить народ, а то бабы заголосят, растревожат мужиков. Ты пошли в поле и накажи — пусть все бросают и идут сюда. Мол, собрание важное, к спеху. А мы по-ихнему, так-то, мол, и так-то, а там их добрая воля.
— Ладно, — согласился Груздев и, выглянув в окно, крикнул: — Мотька!
К окну подбежал русый мальчик лет девяти. В подоле длинной холщовой рубашки он держал бабки.
— Мой, — улыбнулся Груздев и тут же, нахмурясь, заходил по комнате. — Ветром несись в поле,— приказал он сыну, — скажи: председатель кличет всех мужиков на собрание безотлагательно, так и скажи: безот-лагательно. Пусть все бросают и идут.
— А бабки? — пропищал плаксиво мальчик, как будто у него собирались их отнять.
— Складывай сюда, целы будут.
Мальчик сложил на подоконник кости и вихрем понесся через дорогу.
— Ты не извещен... Мать-то твоя, Устин...
— Знаю, Петр Васильевич, тяжело слушать.
— И скажи ты на милость — не хворала. На печи как лежала, так и остыла.
Наступило тягостное молчание. Груздев положил Устину на плечо руку.
— А Ерка-то Рощин, отходился.
— Да-а... Видел я его могилу.. Жалко...
— Всем селом провожали, — Груздев вздохнул, — человек был... великой души человек. За правду погиб, за народ.
