В общем, какое-то время мы с Михалычем спорили по поводу необходимости армейской бюрократии. А то у нас тыловики завели себе гроссбух, где ведут учет всего и вся, а вот строевики как-то вообще практически забили на документацию. Только у артиллеристов и бронеходчиков все нормально. Остальные же (невзирая на наличие писарей) просто замечательно проводят время, почти не утруждая себя мозговой деятельностью. Я с этим борюсь, но пока как-то не очень получается. С другой стороны, сильно давить тоже нельзя ведь еще буквально девять месяцев назад эти люди были просто беспредельщиками без руля и ветрил. Вот так передавишь, а у них вновь резьба соскочит. Хотя, конечно, уже вряд ли (не зря ведь я столько времени пахал) но зачем нарываться? Так что будем действовать плавно, тихо, аккуратно. В общем выполнять все те действия, которые необходимы при варке лягушки.
Тут Буденный что-то отвлекся и со смехом вспомнил как я нас всех «красной сволочью» обозвал. На что я, пожав плечами неосторожно посетовал что это слова из песни. Спутники живо заинтересовались какой именно. Ну и пришлось озвучить что, сидя в контрразведке слыхал как казаки пели:
На это Берг с удивлением заметил, что года полтора назад пересекался с одним поручиком Голицыным и неужели это про него песня? Но потом сам себе засомневался, так как поручика ожидал суд, потому что тот спьяну пристрелил штабс-капитана и ряд ли бы он после этого стал героем песни. Семен же просто сплюнул, посетовав что про каких-то корнетов песня есть а вот про героических чуровцев до сих пор так и нет. После чего хитро глянул на меня. Ну а я чего-то повелся и ухмыльнувшись ответил:
– Про чуровцев не знаю, а вот про тебя точно есть.
Усач удивился:
– Эт какая? Не слыхал…
Я же, подмигнув спутникам, заголосил:
Казаки конвоя навострив уши максимально сблизились, ну а я продолжал:
Когда вокал внезапно прекратился, ошарашенно слушающий Семен, жадно затребовал:
– А дальше?
Пожав плечами, ответил:
– Дальше не помню…
Ну правильно, там ведь в тексте и про польских панов, и про псов-атаманов. Да еще и про наркома. Так что сейчас я очень вовремя остановился. Но Буденный на мои слова не очень-то повелся. Наоборот – торжествующе захохотав, он подытожил:
– Как же – «не помню»! Так и скажи, что еще не придумал! Или ты считаешь, что хучь кто ни будь сомневается, что все те песни твои? – и видя, что я не реагирую добавил – Вот одно не пойму Чур и чего ты такой стеснительный? Другой бы об том на каждом углу кричал, а ты словно барышня-смолянка мнёшься да морщишься. Характериком тебя зазвать – злишься. Стихотворцем – кривишься. Что тебе не так?
Пришлось возразить:
– Я не стеснительный. Я – деликатный. Славы не ищу…
На что в ответ снова получил смех:
– Ой вы гляньте на него! И словечко-то какое придумал! Деликатный… Особливо, когда мы на кулачках в Севастополе соленых гоняли, твоя деликатность так и перла! Или, когда на немецкую лаву с одним пистолетиком впереди всех попер уж так деликатничал, так деликатничал…
В общем, Буденный обсасывал мало применяемое в нашей среде слово, почти до самого лагеря. А я не мешал. Радуется человек и пусть радуется. Тем более дело мы большое провернули. Еще не до конца, но я что-то уже не сомневаюсь в успехе.
