Текила тем временем завершила празднество. Смолотила в один присест два кило мяса и, накушавшись, презрительно отодвинула остатки боксеру и прихлебателям, а те жадно накинулись на них. Один лишь борзой советник, неотрывно смотревший на меня, сохранил выдержку, то есть приличия. Мексиканка перевела на него свои злые глазки и ощерилась улыбкой.
– Мы слово держим, обещанное – свято, – и мотнула головой в мою сторону. – Давай, Руф, расскажи ему все, что мы знаем о его дружках.
Руф отвел меня в сторонку. Как я уже говорил, в советниках у Текилы состоял испанский борзой. Очень поджарый, серой масти, с тонким, загнутым кверху хвостом, с вытянутой, тощей мордой и умными печальными глазами. Я только теперь разглядел, что у него от загривка до горла на манер ошейника тянется шрам от давней и глубокой раны, но промолчал. Но Руф заметил, что я заметил, высунул язык в беглой невеселой улыбке и сказал:
– В другой жизни я был охотником.
Я кивнул. Дело известное – слишком даже. История борзых и гончих, которых, после того как они теряют охотничьи качества, хозяева в награду за многолетнюю беспорочную службу вешают на дереве.
– Тебе повезло, однако. Ты можешь рассказать.
– Меня повесили на проволоке. Я так бился в удушье, что сук не выдержал. Двое суток я бежал куда глаза глядят, волоча его за собой… Какой-то пастух снял с меня петлю.
Все это было изложено бесстрастно и равнодушно. Я поглядел на него с интересом:
– А чего ж не остался с пастухом?
– Да у него уже были две овчарки… очень ревнивые. Приняли они меня не слишком радушно, так что, подкрепившись, я ушел от греха подальше… Чуточку зазевался бы – эти твари бы меня прикончили.
– В деревне нравы суровые… Ты мог и не знать этого.
– Я и сейчас не знаю.
Мы стояли бок о бок на берегу реки, откуда видно было новый мост и город на той стороне. На причале из бетона и сгнившего дерева улеглись, положив голову на лапы и созерцая пейзаж.
– Давно состоишь при Текиле? – осведомился я.
– Целую вечность. Одиннадцать месяцев.
– Не скучаешь по прежнему житью – когда мчался здесь, зайца травил?
Он меланхолично улыбнулся:
– Я скучаю по своей юности. Когда был щенком, потом подростком и верил, что мир принадлежит мне.
– И что люди – это добрые и верные божества.
– Да… и в это тоже. Даже прежде всего прочего – в это.
– Кое-кто из них такой и есть.
– Ты сам сказал: «кое-кто».
Мы помолчали, глядя на высокие здания на другом берегу и на вереницу машин, мчащих по мосту. Под опорами мола, в тинистой воде плавал дохлый кот. Руф проследил направление моего взгляда и почесал за ухом.
– Мы его убрали два дня назад.
– Не спрашиваю, за что.
– Да можешь и спросить. Мне скрывать нечего. Паршивый был кот, вороватый и чересчур любопытный. Считал себя звездой телеэкрана. Вторым Сильвестром[5].
– Понятно.
– Ну и вот, как говорит Текила, он отбыл на тот свет.
– Ясно.
Он поковырял в зубах когтем.
– Под Текилой можно жить… Она, конечно, свирепа, как истая мексиканка. Но справедлива.
– Она слушает твои советы?
– Чаще всего.
Теперь уже он стал с интересом рассматривать меня – мои отметины на морде и на туловище.
– Много слышал про тебя, Арап. Ты в свое время просто гремел.
Я промолчал. И продолжал рассматривать кошачий труп.
– Первый раз вижу, – продолжал Руф, – чтобы кто-то уцелел в собачьих боях и потом разгуливал в ошейнике, как ни в чем не бывало.
– Это долгая история.
– Могу себе представить… А скольких ты убил или искалечил? Пятнадцать? Тридцать? Пятьдесят?
– Не знаю. Не помню.
Руф рассеянно скользил взглядом по грязной воде.
– Твоего дружка и второго пса, что был с ним, поймали люди. Они устраивают собачьи бои – вроде тех, в которых ты участвовал. Рыщут по городу и ловят собак. На тех, что поплоше, послабей, натаскивают других. А сильных и крепких делают бойцами.
– Про этих я и сам знаю, – оборвал я. – Ты мне скажи, кто похищает.
Борзой саркастически прищелкнул языком.
– Они торгуют наркотой и выращивают бойцовых псов. Это очень опасные люди.
– Ты точно знаешь?
– Точней некуда. Нам насвистела об этом одна полицейская собачка из антинаркотической службы: мы ей платим, и она время от времени приносит весточки.
– А это случайно не Сниф, золотистый ретривер? Ну, который в аэропорту чемоданы нюхает?
Руф поглядел на меня пристально и очень серьезно:
– Никаких имен, – сказал он и о чем-то задумался. Потом опять опустил голову на лапы.
– Еще рассказывают, что…
– Сниф рассказывает?
– Да кто бы ни был. Рассказывают, говорю, что их обоих используют как спарринг-партнеров. Бойцов на них учить будут.
