Говорю же – Мортимер был пес без комплексов. Он считал себя натуральным киллером и вел себя соответственно: люди называют это «ему сам черт не брат». Сдавшись, я выпустил его хвост, и коротколапая заносчивость засеменила к ним с надменностью тореро, идущего навстречу огромному быку.
– Эй! – пролаял он троице. – Эй, вы!
Гельмут и остальные – я уже рассказывал, что в этой шайке было два добермана и бельгийская овчарка – бросили Мавра и обернулись к новоприбывшему.
– Справились со слабосильным, а? Трое на одного, а?
Троица страшно изумилась. Сужу по тому, как они уставились на недомерка, пораженные этим миниатюрным воплощением боевого задора, которое щерило клыки и надвигалось на них неторопливо и очень уверенно. Потом они переглянулись – Мавр воспользовался этим и молниеносно, что называется, слинял, – и Гельмут, оправившись от удивления, изобразил на своей удлиненной, заостренной и опасной морде улыбку.
– Ты, карапуз, я смотрю, очень смелый, да?
– Кто карапуз? Я – карапуз?
– А кто же? Самый он и есть. Карлик.
– А вот когда я засаживал вашим мамашам, никого мой рост не смущал. Так-то, сынки.
Трое снова переглянулись в ошеломлении. Им не верилось, что такой недомерок может столь ретиво напрашиваться на драку.
– Мы же тебя пришибем, – пролаял Гельмут, сощуривая желтые глаза.
– Прямо вот одним махом или потихонечку-полегонечку?
– Ты уже мертв, дружочек.
Мне показалось, что Мортимер на миг задумался. А потом сказал:
– Ага.
И, крепче упершись растопыренными лапами в землю, напружив хвост и показав клыки, он пристально взглянул на них, а потом прыгнул и впился в яички того, кто был ближе.
В этом месте будет то, что писатели называют «эллипсис», то есть опущенные мною ненужные описания. Вы сами можете себе представить, какая после этого началась кутерьма. Через четверть часа мы с Мортимером шагали по берегу, направляясь на окраину, а перед этим задержались на минуточку, чтобы умыть окровавленные морды. Боевой такс, мать его так-с, вышел из схватки целым и невредимым, без единой царапинки. Я же слегка прихрамывал – в свалке кто-то цапнул меня раза два за ногу. Ибо не встрять я никак не мог. Увидев, что эти мрази бросились на Мортимера, я фыркнул, смиряясь со своей участью, и – делать нечего – побежал выручать его. И будь они хоть тысячу раз нацисты, прошу не забывать, что я – плод любви испанского мастифа и филы-бразилейро. Это – серьезно. И к тому же – профессиональный боец. А раз так, то я очень профессионально искусал Гельмута и его дружка Дегреля и обратил их в бегство, меж тем как второй доберман, которому Мортимер как впился мертвой хваткой в драгоценнейшее его достояние, так и не разжимал зубы, метался из стороны в сторону и завывал от боли.
– Зашибись битва вышла, – с довольным видом сказал мой соратник, с трудом переводя дух.
Я покосился на него и в последнем свете сумерек увидел, что мохнатые брови у него вздернуты, а рыжие усы приподняты над полуоткрытой пастью, где между крупных острых клыков ходит высунутый язык. Мортимер, по всему судя, был счастлив.
– Обожаю травить неонацистов, – сообщил.
И этот псих в образе псином рассмеялся. Ей-богу! Рассмеялся.
За крышами пламенел закат. Мы с Мортимером лежали на склоне холма, поросшем кустарником, и наблюдали за поселком.
– Слышишь, да? – спросил такс.
Разумеется, я слышал. Слышал, как лают собаки – то поодиночке, то все сразу, хором. Нам видны были и клетки, стоявшие на прогалине меж двух ангаров, крытых свинцом и листовым железом. Умирающий свет, хибарки и нескончаемый лай делали это место особенно зловещим – в полном соответствии с его названием[7].
– Время ужинать и смотреть телевизор, – сказал Мортимер. – В этот час ушли уже последние двуногие, явившиеся сюда за дозой.
– Сторожевые псы тут есть?
– Один, кажется. Его спускают с цепи возле клеток.
– Большой?
– Обычный. Долговязый такой, помесь дога с кем-то.
Я на минутку задумался, прижавшись мордой к земле. Я уже говорил, что умом не блещу, а от прежней жизни со всеми ее проторями мысли мои постоянно путались. Тем не менее сегодняшние события обязывали меня собрать их, что называется, в кучку. И подумать. План у меня был разработан загодя. Оставалось только привести его в действие.
– Ты можешь идти, Мортимер.
Такс взглянул на меня уважительно и внимательно.
– Ты уверен? Знаешь, во что встреваешь?
– Давай-давай шагай.
– Ни пуха ни пера тебе, Арап.
Он лизнул меня в морду и исчез в темноте. Я же поднялся и медленно пошел вниз по склону. Напряженный и чуткий, как мои предки, а ныне кузены-волки, когда голод заставлял их спускаться в долину. Меня вел не голод, а уверенность в том, что я вступаю в зловещий мир, где законы устанавливают люди. Жестокие законы, которые попирают логику. Которые грешат против природы.
