– Помнишь, – вдруг спросил он, – Агилюльфо как-то рассказывал нам про одного римского гладиатора, который восстал против своих хозяев?
– Да. Спартаком вроде бы его звали.
– Кажется, да. Имя не запомнил. Но факт, что он гулял на воле, сражался против своих бывших хозяев, повел за собой и поднял на борьбу тысячи рабов.
– Что было, то сплыло, Тео. И потом… это все – человечьи дела.
Он взглянул с издевкой:
– Это точно?
Я не без сомнений показал на наших спутников:
– Я знаю, докуда ты намерен дойти. Но говорю же – времена ныне другие. У людей теперь есть средства покончить с любым мятежом в несколько дней.
– Может, и так, а может, и нет. – Он посмотрел по сторонам и добавил с тяжелым вздохом: – Но есть ведь еще поля, леса, горы, где наша свора сможет укрыться. Есть ручьи с чистой водой, зайцы для пропитания… Да и скотина кое-где пасется. Есть места, где мы будем свободны, как наши двоюродные братья-волки.
– Волки – профессионалы, ремесло свое знают до тонкостей. Ничем, кроме охоты и добычи, в жизни своей не занимались, а мы привыкли жить вольготно, о еде не думать: знаешь, что накормят и галет собачьих дадут на закуску.
– А потом все это приятство вдруг кончается.
Я очень пристально и неотрывно смотрел в его холодные глаза. Тео улыбался скупо и как-то странно.
– Спартак и его люди в конце концов оказались на человечьей псарне, где римляне – или кто там был? – их всех истребили. И точка.
– Может быть, и так. Даже наверняка так. Однако до тех пор они были свободны. И не было над ними ни закона, ни хозяина.
Мы в упор всматривались друг в друга. Я вдруг почувствовал, как горячая волна поднимается от груди к горлу и дальше – к глазам: так бывало у меня в детстве, когда я остро ощущал свое одиночество. И наваливалась нестерпимая тоска.
– Я не пойду с тобой, Тео.
– Знаю.
И, отвернувшись от меня, направился к собакам.
– Береги Дидо, – добавил он, не оборачиваясь.
Подойдя к остальным – они почтительно расступились перед ним, – Тео вспрыгнул на камень. Выглядел он величественно и импозантно, чему способствовали его шрамы и весь облик бойца – образчик непобедимого воителя с бурой коркой человечьей крови на морде и передних лапах.
– Слушайте меня, друзья! – взвыл он.
Таким – надменным и свободным, высящимся над толпой собак, приветствовавших его дружным лаем, – я и запомнил Тео навсегда. Силуэт его четко вырисовывался на фоне с каждой минутой светлеющего золотистого неба.
Восемь месяцев спустя, выйдя в обществе Агилюльфо и Мортимера с Водопоя Марго, я наткнулся на полицейского пса Фидо.
– Уже слыхал, наверно, про Тео? – спросил он.
Мы уставились на него в удивлении. Никаких вестей о старом друге мы не получали. Знали только, что он увел большую часть освободившихся собак куда-то в горы, где они и укрылись. Лишь полдесятка примерно вернулись в город. Все прочие, включая Красавчика Бориса с его одалисками и караульного дога, последовали за ним и образовали дикое племя, которое постепенно увеличивалось за счет брошенных или беглых собак. И с течением времени эта свора сделалась опасней, чем стая волков, и ущерб причиняла больший. Просто какие-то четвероногие партизаны. К нам из мира людей иногда доходили отрывочные сведения об их налетах – то попадутся мятые газеты с фотоснимками, то мелькнет репортаж в телевизоре кого-нибудь из наших хозяев или в витрине магазина радиотоваров. Бродячие собаки наносят большой вред, слышали мы. Четвероногие бандиты опустошают поля. Жалобы и протесты пастухов, скотоводов и прочих. Кадры с распотрошенными лошадьми, овцами, телками, залитые кровью стойла и хлева. Одичалые псы сеют панику. И дальше в том же роде.
– Ну, так что там Тео? – спросил я.
– Как веревочка ни вейся, а конец будет. Все-таки поймали его, Тео вашего.
Сердце у меня замерло.
– Как это случилось?
– Человечья полиция – ее еще называют Гражданская гвардия – подстроила им ловушку. И когда те пировали в овчарне – накрыли. Тео оказался в числе схваченных. Он же был вожаком.
Я все еще не отошел от оторопи:
– И он дался живым? Не верится.
Фидо мотнул хвостом, что у нас заменяет пожатие плечами.
– Судя по всему, его загнали в какой-то тупик… Люди оказались очень проворны – он глазом не успел моргнуть, как ему набросили петлю на шею. Ему и еще кому-то.
– Не повезло, – скорбно заметил Мортимер.
Фидо кивнул:
– Не говори… Сами можете представить, что его ждет или уже дождалось – приют, укол и вечный сон… Думаю, сейчас он со своими ребятами плывет к Темному Берегу.
– Dulce et decorum est pro canis libertas mori, – торжественно и печально произнес Агилюльфо[10].
– По кривой дорожке пойдешь – беду наживешь, – очень вольно перевел Фидо.
Агилюльфо недовольно вздернул бровь и тоном ученого педанта заметил:
– Я не так сказал.
– А я – так. Понял? По Тео давно уже шприц плакал.
– Бедолага, – заметил Мортимер. – Жалко его. Замечательная личность была.
Агилюльфо воззрился на него с философической укоризной:
– Тео – бедолага? Вот уж нет. Сам посуди. Он восемь месяцев был счастлив, носясь по полям и горам. Как он сам того хотел – свободным. Собачьим партизаном. И друзья его были с ним.
