Пару раз ты собирал вещи, чтобы уйти, а я, рыдая, валялась у тебя в ногах. На следующий день, вернувшись с работы, я видела тебя добрым, светящимся любовью и раскаянием – ты гладил меня, осыпал поцелуями, говорил со мной допоздна; однажды сюрпризом заказал огромную пиццу. В такие моменты у тебя мог возникнуть даже порыв погулять: однажды мы сходили в кино и вернулись только к полуночи, заваленные пушистыми снежными хлопьями. В безмятежном сиянии проходил день или два – а потом какая-нибудь моя ошибка запускала механизм заново.
Я заранее сделала тебе ключи от квартиры, но, помимо меня, ты видишься только с друзьями – с теми же Володей, Шатовым и ещё парой человек. Изредка.
Я знаю, что есть другие бабочки, но пока ты ограничиваешь себя. Знаю, что тебя это злит.
Давно не понимаю, кто я теперь – твоя рабыня, или любовница, или друг, или что-то, чему вообще не подобрать имени. Понимаю только одно: у тебя своя дыра в груди, куда больше моей, и меня не хватает, чтобы её заполнить. Порой наша общая боль становится такой невыносимой, что я закрываюсь от неё и превращаюсь в безэмоционального зомби. Например, когда ты – тоже всего пару раз – не ночуешь дома. Потом пытаюсь вспомнить, что именно я делала всю ночь, что чувствовала, – и не могу.
Ты плохо спишь. Я пытаюсь подобрать тебе успокоительные, но ничего не помогает всерьёз.
Недавно мне предложили работу на кафедре – появилось место младшего научного сотрудника, скромного книжного подмастерья, – и с первой зарплаты я купила книгу о Билли Миллигане с его множественной личностью. Начала – но не уверена, что решусь дочитывать: в этих болезненно-хамелеоновых перепадах, запутываниях и перевоплощениях слишком много сходства с тобой.
Ты стоишь у зеркальной стены лифта, прижимаясь поясницей к перилам. На перилах покачивается пакет с продуктами – если ты выходишь со мной в магазин (это редкость и потому Событие), то с какой-то особой охотой устраиваешь его там. Мне это нравится. До сих пор удивляюсь, как практичность уживается в тебе с почти абсолютным пренебрежением бытом. Точнее, не то чтобы пренебрежением: быт будто совершается сам собой – еда вырастает из посуды, пыль и мусор испуганно растворяются, одежда стирается и высыхает, пока ты с томной мрачностью возлежишь на диване и смотришь YouTube.
– Ты так мило это делаешь, – не выдержав, улыбаюсь, кивнув на пакет.
Ты убираешь в карман телефон и, скорчив прелестно-язвительную гримасу, цедишь:
– «Ты так мило мозги мне выносишь! Можно, пожалуйста, ещё?» Вот так надо говорить в твоём случае, Юленька.
Опускаю взгляд. Когда ты зол, ласковые вариации моего имени скорее пугают, чем заставляют расслабиться. Так хозяин гладит провинившуюся собаку, чтобы её – разнеженную – было сподручнее бить.
– Ты… про вчера? – отваживаюсь я. Лифт плавно проскальзывает восьмой этаж и устремляется на девятый. – Насчёт нашей ссоры? Дим, мне очень жаль, но я правда не имела в виду ничего такого. До сих пор не понимаю, почему ты так воспринял мои слова, ведь…
Морщишься и дёргаешь головой, будто отмахиваясь от назойливой мошки.
– Да ни о чём я! Всё, Тихонова: ты во всём права. Я напился в гавно и был неадекватен.
Объективно говоря, так и было.
Но от твоего тона – морозного, словно декабрьские минус тридцать на улице, – меня тянет заново бессильно расплакаться.
Перевожу дыхание. Подбираю слова.
– Я… Просто хотела попросить прощения и сказать, что ты правда не так меня понял. Не стоит это ругани и…
– Я не так понял или
Протыкаешь меня странным тяжёлым взглядом. Что это, ненависть?..
Сглатываю в пересохшее горло. Нельзя отвечать. На эту твою фразу точно нельзя ничего отвечать – я уже слышала её раньше и представляю последствия.
В нашем напряжённом молчании на табло загорается «15», и двери лифта мягко разъезжаются.
–
Вздыхаю. Уже вечер; самое время приготовить ужин, включить какой-нибудь фильм – и постараться хотя бы сегодня не ссориться, бередя друг другу души.
– О, Noize MC… Школьные годы, – бормочу я, расставляя продукты в холодильнике. Боковым зрением вижу, что ты удивлённо вскидываешь бровь.
– Ты его слушала?
– В школе – да, немного. – (Включаю воду: горка немытой посуды ждёт обряда очищения). – Мне всегда казалось, что это какой-то не-совсем-рэп.
– Ну, в принципе, так и есть. – (Сбросив куртку и джинсы, ты утомлённо падаешь на диван). – А наизусть что-нибудь помнишь?
Убавляю воду. Светлая печаль вдруг окутывает меня – что-то щемящее. Хочу крепко-крепко тебя обнять – но знаю, что сегодня мне не позволено. Ты наверняка меня оттолкнёшь, и я вряд ли смогу не разрыдаться. Это рассердит тебя – и хрупкое равновесие вновь будет уничтожено.
Как Атлантида, уйдёт под морские волны.
