– Да. Задумалась. Так ты её видел – и?..
Коротко вздыхаешь – как перед прыжком в воду.
– Ну, и она прям при мне заигрывала с одним старлеем… С Поздняковым – я вряд ли тебе говорил о нём. Довольно мерзотный тип. – (На твоём лице появляется то мрачное выражение, которое я много раз видела в прошлом. Боль, и обида – и стыд за боль и обиду, и осознание их бессмысленности. Злая гордыня Отелло, слушающего Яго). – Хихикала с ним, глазки ему строила… И так пакостно стало на душе, что пиздец! Вот недавно только, незадолго до твоего приезда, она сидела тут, – (киваешь на диван), – и распиналась, как ей меня не хватает. А сегодня уже…
Замолкаешь, раздражённо прочертив пол большим пальцем ноги. Снежный ком во мне растёт.
– Так она… приходила сюда и после того, как вы расстались? – аккуратно спрашиваю я. Вдруг понимаю, что на твоём диване-странице уже не так уютно, как было пару минут назад. Я – лишняя буква.
– Приходила, – без заминки отвечаешь ты. – Мы пили пиво, разговаривали, и она жаловалась мне на жизнь… Короче, крайне паршиво мне стало из-за этого Позднякова. – (Шагнув к дивану, снова тянешься за пачкой сигарет). – Она абсолютно не нужна мне, но она до сих пор моя. Если захочу – приползёт обратно. Как, блядь, можно тратить время на всяких Поздняковых, если у тебя был Маврин?!
Опускаю голову. Что тут скажешь? Твоя. Приползёт. Нельзя тратить.
Снежный ком становится ещё больше и готов порвать меня изнутри.
– Может, она тебя не заметила?
– Да уж, конечно! – язвительно восклицаешь ты. Закуриваешь и садишься, по-гангстерски лихо забросив ноги на стул. – Зная её, я почти гарантирую, что ради меня это шоу и было. Так погано теперь…
Какое-то время мы оба молчим: ты куришь, а я тереблю поводок и смотрю в пространство. Давно знаю, что стандартные доводы разума –
Как и я, по традиции распятая на кресте твоей откровенности.
Не думала, что это примитивное существо по-прежнему столько для тебя значит.
Прочищаю горло и смотрю на твои грустно поникшие плечи. Нужно что-то сказать.
– Я… понимаю, что тебя всегда… задевает такое. Но…
– И знаешь, что самое дикое? – резко повернувшись, вдруг взрываешься ты. К злости в твоих глазах примешивается глумление. – Что она осталась девственницей! После меня. Прикинь?!
Несколько мгновений смотрю на тебя с приоткрытым ртом – на середине оборванной фразы. Так, выходит?.. Нет, невозможно. Под робким, еле живым лучиком надежды часть снежного кома тает.
– То есть вы с ней… Но… – (Кашляю.
Смотришь на меня со своим авантюрно-хитрым прищуром – один глаз щурится сильнее, словно по-свойски смеясь: «Ты не поверишь!» Шумно затягиваешься.
– В рот и в попу. И туда, и туда я был у неё не первым. А в положенную природой дырочку она никому не даёт – потому что… – (благочестиво грозишь мне пальцем), – нельзя до свадьбы! Бог не велит.
Одёргиваю платье и стискиваю петлю поводка – просто так, чтобы чем-то занять руки. Потому что больше всего сейчас мне хочется всплеснуть ими, заорать: «ЧТО, чёрт побери?!» – и разбить на твоей кухне кружку с храмом Василия Блаженного.
– Эмм. А… – тщательно подбираю слова. – А девственность в буквальном смысле – типа для Того Самого, Единственного?
Хихикаешь в облаке дыма.
– Типа да. Чтобы замуж выйти, кхм, «целомудренной».
– И, получается, врать мужу?
– Всё верно.
Качаю головой.
Всё-таки мир широк и удивителен. Я была в далёких городах и двух чужих странах, встречала католиков и мусульман, геймеров и анимешников, геев и лесбиянок, коммунистов и вегетарианцев, даже одного ролевика-реконструктора, мастерившего «средневековые» мечи и доспехи, – но такого мне ещё не попадалось.
– Но это же… Абсурд какой-то. Откуда ни взгляни…
– Да конечно!
Докурив, ты падаешь на спину и подкладываешь руки под голову; со странной улыбкой смотришь в потолок. Говоришь медленно и спокойно – но как раз это спокойствие в тебе больше всего пугает. Если ты гневно кричишь и материшься – что-то ещё можно исправить; в таком саркастичном, презрительном спокойствии – ничего. Это немного утешает меня: даже если у Марины есть дорога к спасению (
