В романе Б. Иванова, продолжающем его авторскую серию «Хроники Тридцати трех миров», рассказывается о том, как исторгнутое из родной Вселенной племя гномов решило создать для себя бога, на плечи которого переложило все свои проблемы. И о том, что произошло с этим богом, попавшим в мир людей.
Если бы Бога не было, его надо было придумать.
Часы над дверью — точно напротив рабочего стола комиссара Роше — показали ровно без четверти шесть вечера. Ровно пятнадцать минут Жану Роше оставалось быть комиссаром уголовной полиции Объединенных Республик. Перспектива стать обычным пенсионером — таким же, каким становятся бывшие провизоры и — не к ночи будь помянуты — дантисты, не то, чтобы сильно его огорчала, просто нагоняла элегическую грусть. Для многих его коллег известие об отставке комиссара стало чем-то вроде грома среди ясного неба. Жан Роше, он же «старый морж», он же «матерый дед» и т. д., грузный, рыхловатый на вид флегматик с несколько землистым цветом лица и грустно обвисшими усами был олицетворением чего-то вечного и уж никак не подлежащего устранению во вселенной Криминального департамента. Мало кому в голову приходило, что и на Жана Роше распространяется понятие о заслуженном пенсионном отдыхе. Порой так казалось и ему самому.
Но час пробил, и сроки исполнились.
Комиссар взмахом руки рассеял повисшее над его столом облако табачного дыма, со вздохом извлек из кармана связку ключей и один за другим стал отстегивать от нее те из них, что следовало передать своему преемнику. Сам этот преемник — Поль Лафорж, старый приятель Роше, и еще с полдюжины приятелей комиссара уже дожидались его в маленьком, уютном зале «Четвертого мушкетера». Свой уход на давно заслуженную пенсию Роше решил отметить без «официальных поминок», в чисто дружеской компании. Начальство, хотя и скрепя сердце, пошло в этом ему навстречу. Даже его превосходительство товарищ министра Гай Шпигельмахер засунул поглубже свои генеральские амбиции и обещал появиться в «Мушкетере» хотя бы на пару минут, чтобы вручить виновнику торжества памятный подарок и грамоту от кого-нибудь из первых лиц Объединенных Республик.
«Руководство нашей конторы не блещет оригинальностью в подобных вопросах, — прикинул в уме комиссар, — и мне придется рассыпаться в благодарностях, принимая золоченый хронометр с дарственной монограммой. Хотя, возможно, учитывая мой небольшой порок, хронометр заменят портсигаром…» Он тоскливо посмотрел на единственный оставшийся на кольце ключ — от его городской квартиры, задвинул ящик, в котором звякнули ключи служебные, и поднялся из-за стола. Подошел к полкам, уставленным давно вышедшими из реального употребления — в век информационных технологий — папками-скоросшивателями, вынул из портфеля и аккуратно спрятал за этими архивными раритетами объемистую бутылку «Наполеона» — свой прощальный подарок старине Полю. Тому предстояло еще не раз укреплять свой дух после вселения в стены этого почти безликого кабинета. Хлеб комиссара уголовной полиции был горек. Конечно, коньяк был местного производства — изготовления и розлива винных заводов Прерии, но настоящее спиртное, изготовленное на матушке-Земле, было по карману только господам министрам. Впрочем, Поль и не понял бы столь щедрого дара, случись таковой. Размышления комиссара о грядущих тяготах, ожидающих его преемника, были прерваны самым неожиданным образом.
На столе комиссара разразилась нетерпеливым писком трубка мобильника. Роше удивленно откашлялся и поспешил снова пересечь комнату и поднести трубку к уху. Машинально он загасил окурок своей «Галуаз» в тяжелой, чугунного литья пепельнице, украшавшей его стол, будто запах дешевого табака мог оскорбить обоняние кого-то, кто пребывал на другом конце канала связи. Голос в трубке принадлежал секретарю Верховного Комиссара Луке Демидову. Не каждый месяц, порой и не каждый год окружной комиссар удостаивался такого звонка. Любезнейший Лука свойственным ему тоном, не терпящим ни малейших возражений, уведомил комиссара, что Верховный ждет господина Роше в своем кабинете и надеется, что господин комиссар не заставит его ждать слишком долго.
Роше покосился на табельный портрет Президента, снова бросил взгляд на настенные часы, убедился, что господином комиссаром ему остается быть не более десяти минут, и заверил господина секретаря, что предстанет пред очи Верховного в ближайшие две-три минуты.