Я боюсь животного духа, который исходит от него. Мне стыдно смотреть на виноградную лозу, спускающуюся по его животу. Хотя… лицо его так трогательно застенчиво, и улыбка – улыбка архаического юноши куроса… Он и мил мне, и страшен, но нет, я все же убегу, а то я знаю: он будет подсматривать за моим купаньем сквозь заросли камышей.
И спящая Лиза побежала, запуталась в ветках, уронила покрывало. Хотела подобрать, но испугалась, не стала, полетела дальше – как ветерок, дрожащий в рыжей шерсти фавна, вся вздохи, вся призыв… А преследователь на ходу подхватил легкую ткань, прижал к себе, поднес к раздувающимся ноздрям.
Одним стремительным прыжком вернулся в свое логово, расстелил покрывало на земле, упал на него и застыл в сладкой истоме. Минута, две: руки побежали по телу, скользнули между ног, голова откинулась назад.
Ноздри затрепетали, рот распахнулся в крике.
Судорога, прокатившаяся по телу.
– Боже мой, – сказала Лиза, прикусив губу. Она и сама не знала, неприятно ли ей зрелище этого одинокого экстаза или жаль, что она не заняла место своего покрывала.
И, следуя логике, возможной только во сне, юноша-зверь спокойно ответил:
– Мудрецы учат, что мозг и сперма – это одно и то же вещество.
А дальше все смешалось, перепуталось, заскользило с небывалой скоростью. Греческий луг сменился набережной Мойки, а истомленное хроматизмами звучание флейты – плеском текущей воды. Над водой был мост, и какие-то балконы, и на балконе – Дима, уже без жеребячьих ушей и хвоста, а просто Дима, Дима, и было что-то очень важное, и надо понять, что…
Телефонный звонок густо вошел в середину сна, как нож в мягкое масло.
Еще не открыв глаз, с именем, застывшим на губах, Лиза взяла трубку. Это был он – конечно он, больше некому, – призрак розы, фавн, опоясанный виноградной лозой.
– Спасибо за цветы, – невнятным со сна голосом мурлыкнула она в телефон.
Последовала длинная пауза. А потом Андрей сказал:
– Алло, Лиза? Это я.
Лиза даже подскочила, словно обожглась.
– Привет, – произнес муж.
– Привет, – поджав губы, ответила она.
– Как у тебя дела?
– Нормально.
– Ты что, спишь?
– Да.
– А почему ты спишь в семь часов вечера?
– Устала.
– Я в Петербурге, – сообщил он.
– А…
– В твоей гостинице.
– И что?
– Хочу с тобой встретиться.
– Зачем?
– Поговорить.
Лиза посмотрела в окно и опять, в который раз увидела тонущий в мертвенном свете Исаакий и темных ангелов, шепчущихся в кружок.
Снова повеяло зимой, и холодом, и тоской. Очарование сна рассеялось. Все стало как прежде.
– Говорить будем только о разводе, – леденея, сказала она.
– Хорошо, хорошо, – торопливо согласился он. – Будем говорить о чем хочешь.
Положив телефонную трубку, Лиза некоторое время оставалась в неподвижности, словно не знала, что предпринять.
Начала было проигрывать в голове знакомые сумеречные фразы: шаги на снегу – глубокое давление погружения, совершаемое рукой пианиста, – благородная патина, которую страдание наносит на любовь… Попробовала заплакать.
Не получилось.
Грустные созвучия мгновенно улетучивались в наслоении и смешении тональностей, отстоящих друг от друга на малую секунду. Сдвиг, происшедший в мире за последние сутки, стал необратимым; трещины на Неве раздались, потекла вода, понесла неровные льдины к морю.
Словно печаль стала невозможной и ненужной для того, кто, не упустив теней из-под закрытых век, наблюдал сквозь рябь ветвей из засады, как любопытный фавн.
«Да, но как-то все некстати, – сказала себе Лиза, поднимаясь с постели. – Зачем он приехал? Что я ему скажу?»
Я не знаю, чего мне желать. Он там, внизу. Он ждет меня: обидчик, оскорбитель, мой красивый, мой любимый муж – любовь – томительный, тягучий поток негаснущих созвучий – а я отчего-то медлю, не спускаюсь. Надо скорее одеваться и вообще… Где моя щетка для волос? Куда могла подеваться щетка для волос?
Я найду, что ему сказать. Да.
