Это все продолжалось долго, постепенно Алиса замерла, некоторое время она еще сжимала кулаки.
Когда Алиса остановилась окончательно, эти… не знаю, как мне их было называть, они приблизились.
Я тоже подошел. Вернул винтовку.
– Что это? – я кивнул на Алису.
Мне никто не ответил. Старший высыпал из своего рюкзака наручники, целый ворох. Наручники надели на Алису, и на ноги, и на руки. По три пары. На голову черный пластиковый мешок, обмотали липкой лентой.
– Все? – спросил старший.
– Кажется…
– Тогда будем выводить.
Они оттащили Алису в сторону, втроем, при этом им было явно тяжело. Я вспомнил, как пытался подсадить ее на станции Коломенской и как у меня это не получилось. Тяжелая.
Затем они полезли вниз. Старший остался на поверхности, а стрелок и другой поползли.
Их не было довольно долго, старший и Шнырь стояли возле бревен и смотрели в лаз, я сидел на черной, точно сожженной земле и одурело наблюдал. Все спуталось и перемешалось, черное с белым и наоборот, одним словом, я не знал, что мне дальше делать.
Гомера бы сюда. Он бы, наверное, объяснил.
Минут через пять на поверхность вылезла девочка. Лет пяти. С лицом синеватого оттенка, худая, но ухоженная, не грязная. Она показалась, и Шнырь тут же схватил ее за руку и отвел в сторону. Следующей из лаза показалась тоже девочка, чуть постарше первой, но очень похожая, лицо тоже синеватое, я даже подумал, что они сестры, наверное.
Затем два мальчика, совсем маленький и постарше. Каждого встречал Шнырь, отводил в сторонку, и они стояли там понурой кучкой. Маленькие, все ниже колеса.
После чего детей стали выносить. Живых, но, видимо, обессиленных, они укладывали их на землю рядом, и дети лежали.
Всего восемь голов.
Они выглядели странно. Никогда я таких не видел. Не бегали, не дрались, не разговаривали. Просто стояли, с каким-то остекленевшим видом. Игрушки в руках. У одной девочки тот самый мишка, которого я видел внизу, большой, синий.
Тот, который в меня стрелял, уселся на корточки и принялся рассматривать детей. Заглядывал им в глаза, вытягивал руки, дергал за пальцы.
А я смотрел. На все это. Подбежал Шнырь.
– Это все она, – сказал он. – Она и есть, я же говорил, она все устроила
– Кто?
– Навка, кто еще. Всех детей сюда увела! А ты что, сразу не понял?
Я не понял. Нет, Алиса была, конечно, странной, но чтобы так…
– Ну, ты даешь! – Шнырь постучал себя по голове. – Столько времени рядом был – и не догадался. Я бы сразу догадался!
– Как?
– Не знаю… Догадался бы. Она же ненормальная совсем.
Догадался бы… Ненормальная… А что тут вообще нормальное-то? Ничего нормального я тут не видел. И никого.
– Мы вас давно пасем уже, – Шнырь почесался, – дня три
уже. Да ты же чуял, я видел, как ты оглядываешься. Подставиться вот только никак случая не было, сегодня вот…
– Подставиться?
Я не понимал.
– Ага. Надо ее подтолкнуть было. Помнишь, я занюнил?
Штырь скорчил жалобную физиономию.
– А она мне ириску предложила? Защитный рефлекс. Сразу меня укрыть захотела, спрятать, накормить. И в логово. Все просто.
– А мертвяки? – тупо спросил я. – Тоже подставные?
– Не, здесь подвернулись. Как раз все получилось, удачно.
– А если бы они тебя догнали?
Шнырь плюнул.
– Не догнали бы, я бегаю хорошо.
– Бегаешь хорошо, да. А вы… Сами откуда? Тоже здешние?
– Тут недалеко, – кивнул старший. – На Варшавской. У нас там тоже бункер.
– Так вы… – я кивнул на Алису.
– Ага, соседи.
– А снайпер? – спросил я. – Ну, тот, убить нас пытался?
Варшавские переглянулись.
– Что за снайпер?
– Снайпер. Тут недалеко… Он стрелять начал, как мы появились. У него еще фотография Алисы в кармане… Такой, белобрысый, Соня. Он же…
– Соня, точно, – вмешался Шнырь. – Он беляк, помните?
– Альбинос, – поправил старший. – Смешной такой еще был. Он что, в вас стрелял?
– И даже попал, – я ткнул себя пальцем в плечо. – Плохой стрелок… А может, хороший.
Я подумал: а что если этот снайпер Соня стрелял не так уж и плохо. Попал мне в плечо, отвлек, хотел, пока я с плечом вожусь, с Алисой разобраться. Да не получилось – проявил я свои героические умения…
Да уж
– Он не тебя хотел убить, ее. Наверное…
– Да, конечно, сначала прострелил, а потом хотел сказать. Но я его уже успел сам прострелить.
Старший пожал плечами.
– Бывает.
Он достал небольшой мешочек, высыпал из него сушеную травку, заправил ее в бумажную трубочку, поджег и выдохнул синеватый дым.
Первый раз в жизни я видел, как курят. Кажется, раньше это обычай такой был, разговорный. Неправильный. Дыхание от него сбивается, от жнеца не убежишь.
– Недавно мы отправились в Затон, – рассказывал старший. – Мы сами с Варшавской, я говорил, периодически навещаем соседей. А они нас, сам понимаешь, безопасность, выживание. Наверху все было как обычно, а внизу… Все мертвы, кроме детей. Сразу стало ясно, что это навка.
Старший плюнул.
– Такое случалось уже, на севере только, до нас они не добирались еще. Хуже навки нет. А в Затоне, в убежище, двоих как раз не нашлось среди мертвых. Этой…
Старший кивнул на Алису.
– И еще одного, Соньки. А навки… Ну, короче, навками только девки становятся. Мы ее почти сразу выследили, она особо и не скрывалась.
