После двадцатилетнего молчания она разомкнула уста и заговорила вслух. Как это возможно? Спросим об этом у человека, который совершил самое настоящее чудо и исцелил глухонемую одним произнесенным и – подчеркнем – даже не услышанным ею словом.
Великий врачеватель поделился своим секретом с нашими читателями…»
Да, она была правильно выбрана, эта Лиза. Публика оценила ее пронзительную историю.
Но когда она сама потом захотела воспеть в стихах своего спасителя, у нее почему-то не получилось.
У нее вообще стало хуже получаться с тех пор, как она научилась воспринимать стихи не только глазами.
Он ехал на это шоу и почему-то заранее скучал.
Странно, конечно: он шел к этому событию почти сорок лет – с тех самых пор, когда на памятном уроке анатомии у него возникла эта гениальная идея – и вот часы показывают, что до начала трансляции осталось каких-то пятьдесят минут, а ему скучно. И кажется, подождал бы еще немного. А то и много. Словно ожидание гораздо привлекательнее результата. Словно граница между «вот-вот» и «уже» убивает всю радость достижения.
На заднем сиденье его автомобиля расположился один из юных неофитов – 22-й. Он ему нравится.
Почему?
Кто же может сказать почему? На то она и симпатия, чтобы быть сотканной из множества неуловимых причин, не подвластных анализу, а стало быть, и не в полной мере имеющих право называться причинами.
Вот просто нравится, и все.
Может быть, потому что красив и чем-то даже походит на него самого. Может быть, потому что при разговоре размахивает ладонью, недавно освобожденной от вечного груза специальной палки для слепцов. А может быть, потому что то и дело замирает и напряженно всматривается куда-то – что, собственно говоря, понятно, ведь это нам уже успело осточертеть все, что вокруг, а ему большинство реалий этого мира в диковинку и в радость.
В общем, нипочему. Просто нравится. Потому и находится сейчас рядом, будучи доверенным лицом и посредником между целителем и телевизионным персоналом.
22-й сидел прямо и слегка улыбался – предвкушал, должно быть, сочные будущие чудеса.
И вот ни капли же сомнения у этого парня: а вдруг не получится, а вдруг учитель даст маху. Нет! Верит. С такой силой верит, как будто от этой веры зависит, продлится ли еще волшебство, преобразившее его самого, окажется ли обретенное зрение вечным или только временным даром.
А рядом с 22-м лежит чемодан с кодовым замком. А в чемодане настоящее сокровище – пульты от чужих мозгов. Точно такие же пульты, как тот, что подарил свет и цвет самому 22-му.
А он-то сидит рядом и даже не подозревает, как все обстоит на самом деле. Как все хитро и подло. Как я – я и никто иной! – вторгся в его жизнь и сделал с ней, что хотел.
И когда я выйду из машины, он обязательно попросит разрешения нести мой чемодан. И получит его, несомненно. И не будет знать, что несет ключ к чужой боли, выкованный по произволу того, кто посмел.
Сметь!
А посмею ли я приказать шоферу повернуть обратно? Наплевать на ожидание распаленных рекламой миллионов телезрителей и сорвать это шоу к чертовой матери?
Отменить то, чего ждал сорок лет! Не в этом ли истинная власть, которая бывает только над самим собой и ни над кем другим?
Вот если бы я был Моисеем и сорок лет водил занудный и наглый народ по задолбавшей до одури пустыне… И вот она уже наплывает из-за горизонта, обретает черты, эта гребаная земля обетованная. И народ ликует. И Моисей роняет в седую бороду за считаные секунды высыхающие от жары слезы. А потом смотрит вперед, смотрит назад и понимает, что нефиг было из-за всего этого париться. И что не хочет он больше никого никуда вести.
– Идите сами, – говорит Моисей. – А я тут, в пустыне помру.
А это быдло два шага без поводыря сделать не может. Просят:
– Не бросай ты нас, Моисеюшка!
Как будто бы не они ему все эти сорок лет мозги выносили. И даже раньше еще, в Египте, откуда выходить не хотели, рабское племя.
А он уперся – и не сдвинешь.
– Никуда, – говорит, – не пойду.
И все: на фиг мечту, на фиг землю обетованную.
Вот смог бы он так?
Настоящий Моисей не смог. Наоборот, умирать не хотел, все у Бога клянчил право зайти в землю и хоть одним глазком…
А он смог бы?
Вот сейчас точно развернет машину, и пропади все пропадом.
А как же тогда мечта стать Богом? Вместо этого старого, жалкого, нелепо выдуманного, который так и не внял просьбам Моисея.
Как же с этим быть?
Но вот что-то подсказывает ему, что по-настоящему можно стать Богом, только отказавшись. Только выпустив уже зажатую в кулаке цель на свободу.
Но он тоже мелочится, отодвигает обеими руками эту правильную мысль, торгуется. Вот сначала попробую, каково это, а потом и откажусь. Отказаться-то никогда не поздно.
При этом сам знает, что поздно. Что надо именно сейчас. Еще до того, как
И все равно он знает и то, что ни за что не откажется.
Потому что на самом деле слаб.
Потому что на самом деле не Бог.
