– Нееет! – еще громче заголосила Василиса. – Родненький мой! Куда, куда дели?
– Я-то откуда знаю? – попятилась ночная дежурная. – Да и чего ты так убиваешься? Должно быть, усыновили. Хорошо ему теперь будет. Дом, семья, свои игрушки. Кашка манная.
– А моя, моя-то каша чем плоха была? – с остервенением ощерилась Василиса.
– Да ты ж, поди, не мать ему, а нянька. Как я да как другие. Начальству виднее. Чего тебе выть теперь?
– Отдайте, отдааайте! – не унималась Василиса. И похожа она была сейчас не на летучую волшебницу, а на ведьму, на фурию, на разъяренную рыжую медведицу, которая вцепится в горло и живым не отпустит.
– Господь с тобой! Позову-ка я лучше директора, – сказала ночная дежурная няня и нырнула за дверь.
Директор уже был наготове.
– Ты, красавица, не переживай, – по-отечески утешил он Василису, усадив за стол в своем солидном кабинете. – Мальчонку твоего мы очень славно пристроили. Приличная семья, оба родителя работают, хорошо образованные. Будут они его баловать, выведут в люди.
– Отдайте! – прохрипела Василиса.
– Да ты с ума, что ли, совсем сошла? – ужаснулся директор. – Кто тебе его отдаст? У него теперь мамка с папкой появились. А ты иди другим попы подмывай, вместо того чтобы истерики устраивать.
– Отдайте! – повторила Василиса. – Он мой, мой. Вы не имели права. Не предупредили, не сказали. Да я сама, сама хотела.
– Чего это ты хотела?
– Усыновить его, вот чего.
– Усыновить! – аж прыснул директор. – Да кто ж тебе дал бы? Ты безмужняя, без образования. Да по закону ты просто не имеешь права.
– Это я-то не имею?! – заверещала няня. – Кто лучше меня за детьми-то может ходить? Кто? И он же с первых дней у меня на руках подрастал. Он меня любил!
– Любил! – передразнил директор. – Скажешь тоже, любил. Он еще понимать-то ничего толком не понимает. Ему бутылка да попа сухая – вот и вся любовь.
«Вот я тебя люблю!» – хотел добавить директор, но удержался. А Василиса хрипела как раненый зверь.
– Хоть скажите, куда увезли, кому отдали? – умоляла она. – Я бы поехала, посмотрела, как он там, хоть одним глазочком!
– Совсем спятила девка, – развел руками директор. – Это ж государственная тайна. Разглашению не подлежит.
– А ты знаешь, где он? – посмотрела она хищно, внезапно переходя на ты.
– Я знаю, – поежился директор. – А тебе знать не положено. Запрещено.
– Скажи мне! Скажи по-хорошему!
– Да ты чегой-то? Угрожаешь мне, что ли?
Словно подтверждая его мрачную догадку, Василиса взлетела со стула и бросилась запирать дверь кабинета изнутри.
– Чур тебя! – замахал руками директор, глубже вжимаясь в кресло и хватая со стола в целях самообороны массивное, подаренное ему за какие-то заслуги перед обществом пресс-папье.
Василиса же неумолимо надвигалась с сомнамбулическим выражением лица.
– Скажи мне, где он, – шепнула она прямо директору в лицо, чуть не обжигая кожу своим горячим дыханием.
– Да не могу, ненормальная! Нельзя. По циркуляру не положено.
– Скажи. Что угодно для тебя сделаю.
И, как безумная, она принялась лобызать его в крупный нос, в лысину, в подбородок, по которому лишь двадцать минут назад стекали струйки жирного супа, которые он всасывал обратно и не подозревал, что ждет его вскоре после завтрака.
– Отпусти, – взмолился он, теряя самообладание и ответно впиваясь губами в Василисин сочный рот.
– Не пущу. Умучаю. Залюблю. Только скажи. Скажешь, что ли?
– Ска-жу, – прошелестел директор по слогам, не в силах удерживать дыхание.
А она уже расстегивала ему штаны и взлетала над ним. Как по волшебству, как на троне из благоговейно сгустившегося воздуха.
– Только уж не обмани, скажи, голубчик, – ворковала она.
– Не обману.
– Дай, дай адрес сейчас, напиши вот на бумажке.
– Да вот он, – еле дотягиваясь до ящика, стонал директор. – Вот дело. Все оформлено честь по чести.
– Давай сюда!
И вот уже Василиса вырывает у него из рук тонкую папку и засовывает под мышку, прямо под халат. И грудь ее вываливается наружу. И директор присасывается к ней, как младенец, жаждущий молока и жизни.
– Люблю тебя! – кричит он.
А Василиса спешит покончить с этим делом и убежать. Оправиться, умыться и броситься вдогонку за своим сокровищем.
– Присмотри пока за детьми, – кричит она совсем уже растерявшейся ночной дежурной. – Я тебе из своих доплачу.
А наверху, в кабинете еще стоит туман, сотканный из ее дыхания и волшебного ее аромата.
«До приступа ж, почти до сердечного приступа довела ненасытная баба, – приходит в себя директор, разминая жирную грудь. – Однако ж сладко. Хорошо-то как!»
И только потом на смену последним хлопьям недавнего удовольствия приходят здравый рассудок и страх.
«Это что ж я натворил? За это меня по головке-то не погладят!»
И директор ходит по кабинету, как зверь по разоренному логову.
«Что делать? Что делать?» – вопрошает он постылое пространство.
«Думай, думай!» – велит он сам себе.
И привычный к начальственной службе мозг тут же включается, приходит на помощь, находит выход.
Директор бросается к телефону.
– Слушаю, – брякает бас на другой стороне линии.
– Беда, – говорит директор. – Нянька наша выкрала папку с документами из моего кабинета.
