Холеная, с модной стрижкой, с маникюром. Среднего роста, шатенка, стройная. В строгом платье. Нет, в брючном костюме. А грудь маленькая. И совершенно пустая – не поживиться.
«А у меня налитая, да не для кого».
Говорят, материнское молоко в банк можно сдавать – хорошо платят. Но она не будет этого делать. Лучше сразу грудь туго перевязать, чтобы молоко перегорело.
В перерыве между схватками она старалась думать о неотложных делах.
Первое: квартира. Ей оплатили ее вперед на три месяца. О дальнейшем нужно позаботиться самой. Либо съезжать (чего не хочется), либо искать средства для оплаты.
Еды ей теперь меньше надо будет, волчий аппетит беременной пройдет. Так что траты на питание снижаются в два раза. Плюс стипендия. Плюс отец раз в пару месяцев немного присылает. Пусть подработка.
Какая? Это вопрос. В кафе официанткой? Или на рынок?
У продавца из магазина старой книги на рынке своя клиентура образовалась. Он им книжки, они ему картошки. Может, поможет пристроиться к какому-нибудь лотку.
Нет, это глупо. Там самая торговля утром-днем, когда ей надо лекции посещать.
Значит, в кафе.
Но в общежитие ни за что! Нахлебалась!
Ой, опять! Ууууууу!!!
– Три семьсот, – объявила акушерка под конец дня. А потом осеклась, ойкнула (видно, объяснили, что мамаше никаких подробностей про первенца сообщать не надо), покраснела и убежала.
Мать, как ее и предупреждали, малыша не видела. Рожала с ширмой для кесарева.
Слышать – слышала. Голосок звонкий, настойчивый. Видно, будет человек с характером.
А что она сама?
Сначала почувствовала облегчение – наконец-то боль ушла.
Потом вдруг пришло другое чувство – какое-то ужасное опустошение. Как будто вместе с выношенным ребенком из нее вынули всю ее полезность, и теперь ничего другого ей не останется, только доживать свой не нужный никому век и ссыхаться, сжиматься в размерах.
Это было очень странно. Ведь, по большому счету, что изменилось?
Она сейчас просто вернулась к тому состоянию, в котором пребывала до.
До всего: до уговоров подруги пойти на вечеринку, до изнасилования, до того, как обнаружила, что беременна, до первой рвоты и синяка, до плача на трамвайной остановке, до знакомства с человеком с портфелем.
И вот когда все эти «до» еще были реально и сильно после, она же радовалась жизни?! Она смеялась, строила планы, гладила блузки, красила губы.
Она хотела жить и верила, что впереди много хорошего.
И что теперь?
Она может забыть обо всем и вновь накрасить губы.
Она может сосредоточенно продолжить учебу.
Через год она окончит училище и сможет работать по специальности.
Она встретит хорошего парня.
Она расскажет ему об изнасиловании, а о ребенке промолчит.
И потом, когда она родит еще одного: мальчонку ли, девчонку – неважно, муж будет думать, что это в первый раз.
И она сама будет так думать. Или, по крайней мере, будет стараться искренне в это поверить.
Так в чем же дело? Почему сейчас, спустя пять минут после родов, ей кажется, что все это совершенно невозможно?
И не будет хорошего парня. И ни от кого не придется скрывать то, что произошло сегодня. И детей у нее больше не будет.
Одиночество, тяжелые авоськи и бесчисленные трамваи, в которых никто никогда не уступит места. Вот все, что ее ожидает.
И она заплакала. Так горько, как никогда. Как даже после изнасилования не плакала, когда тот красавец ушел и не обернулся.
– Это у нее просто послеродовая депрессия, – скажет докторша старичку из Конторы.
– Глупостей не натворит? – насупится старичок.
– Нет. Крепкая, выправится.
– Это хорошо.
А она, девушка без живота, будет плакать на втором этаже частной клиники несколько дней подряд.
Плакать и представлять своего сыночка, у которого глазки такие сладкие, как черешенки.
Слепой парень с отцом опять сидели в приемной. На этот раз не в клинике, а в просторной квартире, которую ученики целителя снимали в самом центре города для проведения лечебных сеансов.
Квартира, пожалуй, была слегка мрачновата. Но слепого это не смущало – он ведь не мог видеть ни тяжелых штор, задвинутых так плотно, что даже трудно было поверить, что за ними скрываются окна, а не кирпичная кладка, ни коричневых низких диванов, ни картин – все как одна в цветовой гамме крови и сырого мяса.
Они пришли сюда в сопровождении отцовского знакомого, который внезапно нагрянул к ним одной ночью, чтобы сообщить о появлении в городе чудотворца.
– Он пока еще широко не рекламирует себя, помогает избранным. Причем совершенно бескорыстно, – рассказывал знакомый. – Я уговорил его вас принять.
– Если он действительно так всемогущ, то почему не выйдет из тени на свет? – удивлялся отец. – Помогать недужным – великое дело.
– Он собирается это сделать. Но ему нужны помощники. Люди, которые подтвердят его целительную силу, опробованную в деле. Вы ведь знаете, как жесток и циничен этот мир, и как он обходится с носителями благой вести.
– Ну это уж вы замахнулись, – запротестовал отец. – Я неверующий, но из ваших слов следует, что вы приписываете учителю деятельность евангелического масштаба.
