А палец что-то уж чересчур сильно нажимает на бритву, так что она впивается в дряхлую кожу и перегрызает капилляр.
Человек с одеревенелым лицом смотрит на маленькие красные капли, которые медленно, в темпе стариковского пульса, выползают из рассеченной плоти на бумагу. Но ничего в его лице, как и обычно, не меняется. И старику, стало быть, в его мысли не проникнуть. Не разгадать, что тут к чему.
– Ну, добро пожаловать! – говорит он гостю. – Давненько не наведывались. Или опять старичок понадобился?
– Как никогда, – говорит гость. И по голосу его слышно, что вроде как он улыбается. Но губы недвижимы, читай по ним не читай.
А думает он о том, как старичка убить.
И не просто так, а артистически. Раз уж убивать, то со вкусом.
Стрелять? Размозжить голову здесь же стоящим, прямо-таки ко всем услугам, пресс-папье?
И тут на глаза человеку с недвижимым лицом попадаются остро наточенные карандаши.
Последний из них еще у старичка в руке – прирос намертво, ни за что не выпадет из напряженных подозрением и страхом мышц.
Гость же его не торопится. Деловито усаживается в кресле, расспрашивает о житье-бытье.
– Контору, что ли, закрывать будем? – догадывается, куда тот клонит, старичок.
– Верно говоришь.
– А мне выходное пособие, наверное, полагается по такому поводу?
– Выходное пособие? – веселится, не улыбаясь, человек с омертвелым лицом. – Еще как полагается. Выйти-то, конечно, подсобим.
Брови старика мечутся на лице, как два маленьких беспомощных зверька.
«Не к добру это, – думает он. – Не к добру».
– А книги все твои, ведомости эти, мне надо забрать, – требует гость.
– Ну надо так надо, – соглашается старик, выпускает наконец из рук карандаш и бочком протискивается от стола к шкафу.
Бочком, боясь повернуться к сидящему в кресле спиной.
Следя одним, до щелочки сузившимся, глазом.
Загребая документы в одну руку и оставляя вторую пустой, подвижной.
На столе растет груда тетрадей, картонок, папок.
Гость молча следит за этим изменением настольного ландшафта и не говорит ни слова.
– Ну вот, вроде все, – подводит итоги старик, смахивая проступивший на лбу не то от натуги, а не то и от страха пот.
– Все, – повторяет с той же интонацией человек со страшным лицом.
– Ой, что-то нехорошо мне, – вдруг складывается почти пополам старик. – Живот схватило. В уборную бы мне. Я сбегаю, да?
Гость смотрит молча. И совершенно непонятно, разрешает он хозяину конторы отлучиться в туалет или не разрешает.
Старик по-прежнему бочком ползет вдоль стенки к спасительной двери.
«А ведь он хитер, – думает человек с одеревенелым лицом. – Все чует. Смерть свою чует».
А смерть уже навострилась. Смерть размером с карандаш, с острием наизготовку.
– Чего это? – крякает старик, придавленный телом гостя к стене в одном шаге от двери.
– Хорошо карандаши наточил ты, старичок. Любо-дорого поглядеть, – говорит его убийца и втыкает карандаш в испуганный глаз.
Карандаш входит глубоко. Больше чем наполовину, и вокруг него начинает сочиться жидкая жизнь.
Но гостю уже неинтересно, что будет дальше. Пока поверженный наземь волшебник корчится в конвульсиях, он деловито собирает бумаги и, не глядя на тело, идет прочь.
Дверь, правда, поддается не сразу – старик мешает.
Не страшно. Человек с неподвижным лицом отодвигает его ногой и навсегда покидает кабинет.
Скрип – и дверь настежь.
Скрип – и она уже закрывается за спиной.
А на ней табличка. С простой и ни к чему не обязывающей надписью: «Контора». А что за контора, по какому поводу контора – об этом никому знать не обязательно. И никто уже ничего никому не расскажет, проси не проси.
У них накопилась уже весьма солидная коллекция.
Они хранили их в специальном шкафу со множеством ящиков, обозначенных литерами и цифрами.
Каждому пульту – свое место. Потому что у каждого пульта своя история: имена, даты, обстоятельства, диагноз.
Вот, например, ящик под литерой «М». В нем четыре пульта для Марии, Марины, Марка и Макса. Семи, восьми, пяти и десяти лет соответственно.
У каждого свое заболевание, но каждый может быть исцелен, если только кое-кто захочет.
А этот кое-кто захочет обязательно, просто не сейчас.
Потом.
Когда все будет готово и можно будет выбираться из подполья на свет.
На каждом пульте еще и номер, соответствующий личному делу ребенка. А эти дела уже рассортированы по папкам и разложены по полкам инвалидности. Одна полка для глухоты, другая – для слепоты… И для парализованных, умственно отсталых, немых и всяких прочих увечных тоже есть местечко в шкафу и раздел в классификации.
Странно, кстати: их тут так много – всех этих собранных в одной комнате историй детской боли – а он помнит почти всех.
Номера, может, и не воссоздаст в памяти, а вот имена, диагнозы, подробности жизни…
С какого же ему начать, когда придет время?
Может быть, вот с этого? С маленького Толи с параличом нижней части туловища?
Он как раз сидит в своем кабинете и смотрит прямо на этого мальчика.
Нет, не на живого Толика. На Толика с экрана – его агенты практически вездесущи и периодически снабжают босса видеозаписями о подрастающих дрожжах его будущего успеха.
