К вечеру все вернулись в Белосток, в штабной дворец.
Генерал-лейтенант Болдин подвел итоги учения в актовом зале и тут же отбыл в Минск, а Голубцов отпустил всех участников КШУ с миром, предложив командирам корпусов пройти к нему в кабинет.
Ахлюстин, Никитин, Гарнов, Хацкилевич, Рубцов расселись вокруг стола, подошел и начальник штаба Ляпин. Командарм обвел всех невеселым взглядом, будто перекличку втихую провел.
– Нас здесь семеро. Семеро смелых… Послушайте, други мои, никто не может точно сказать, когда будет война. Она может быть и завтра, и через месяц, и через год. Но я приказываю: завтра, то есть почти сегодня, 21 июня штабам всех корпусов занять свои командные пункты к шести часам утра.
Объявляю порядок боевого заместительства. В случае моего выхода из строя армию возглавляет начальник штаба всем хорошо известный товарищ Ляпин. В случае гибели Ляпина командармом становится генерал-майор Рубцов. Затем генерал-майор Хацкилевич. За ним идут Ахлюстин и Никитин… По глазам вижу – вопросов нет, и вы все меня прекрасно поняли. А посему на посошок, или как там у вас, Иван Семенович, в кавалерии говорят – стремянную. И по боевым постам – с Богом…
Он сам наполнил рюмки своим любимым «Ахтамаром», который предназначался только для личного употребления. Но пробил час!
– Закусывать не будем. А то скажут, пьянку организовал. Ну, за все хорошее. За нас с вами, и за хрен с ними!
Выпили стоя, залпом и стали расходится, подходя на прощание к Голубцову пожать руку. А Никитина и Гарнова он даже приобнял. Даром что не сказал: «Может, в последний раз видимся…» Не сказал. Но виделись, и в самом деле, в последний раз.
Проводив всех, Голубцов долго смотрел в окно на засыпающий город, а потом достал из сейфа карманный псалтирь. Время от времени он открывал Псалтирь, как шифровальщики открывают разборную книгу, чтобы прочитать закрытое послание. Он полагал, что эта священная книга обладает свойством предсказывать будущее. В этот вечер генерал открыл сорок первый псалом в надежде понять, чем обернется для него текущий – сорок первый – год.
«Изливаю душу мою, потому что я ходил в многолюдстве, вступаю с ними в Дом Божией со гласом радости и славословия празднующего сонма…»
Это точно, многолюдство окружало его со всех сторон, и он тоже славословил вместе с «празднующим сонмом»…
«Что унываешь ты, душа моя, что смущения?
Уповай на Бога…
Унывает во мне душа моя, посему я вспоминаю о тебе с земли Иорданской.
Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих, все воды Твои и волны твои прошли надо мною…
Как бы поражая кости мои, ругаются надо мной враги мои…»
– Унывает во мне душа моя, – повторил он шепотом, – посему я вспоминаю о тебе с земли Полонской… Бездна бездну призывает.
Господи, помилуй!
Голубцов вошел в комнату отдыха и прилег на диван. Бутон довольно почмокал из-под столика в знак одобрения.
Да, устал… Надо передохнуть.
Но тут сильный порыв ударил в приоткрытое окно. Генерал встал, прикрыл окно и остался возле него…
Ветер шумел всю неделю. Белосток, раскаленный ранней жарой, менял свою атмосферу, как змея шкуру… И вот теперь все завершилось грозой – скорой и яростной, как короткое замыкание.
Облака стлались низко и плыли быстро, как дым большого пожарища. Они неслись под трубный грохот пока еще отдаленного грома. Света стало так мало, что потемнели белые стволы парковых берез.
И вдруг иссиня огненный меч молнии рассек плавленный воздух городского зноя. И тут же теплый почти невесомый дождь слегка остудил раскаленную черепицу крыш. Это была прелюдия.
После недолгого затишья сине-фиолетовое небо треснуло, и ломаная трещина полыхнула белым огнем. Двух-трех-пятивспышечные молнии порождали перекатный нестихающий гром. Он накатывал на город, грозя завалить его грохочущими гранитными глыбами, похоронить под ними, словно Везувий Помпею. С треском и плеском ударил по карнизам, балконам, крышам почти отвесный ливень. Наконец-то… На душе полегчало.
Голубцов стоял у окна и повторял опасное потайное слово, которое могло прийти ему из Москвы: «Гроза… Гроза…»
Это был бы сигнал к немедленному действию, к подъему всех войск армии по боевой тревоге, к выводу на позиции…
Дождь – это взбесившиеся водяные часы: мгновения отбиваются каплями, минуты – струями, часы – потоками. Молнии уже не ветвились, а полыхали сплошным пламенем, озаряя сразу пол-неба, выжигая черную прорись окаема до последней еловой макушки, до последней ветки дальнего леса. Это была расплата за безмятежность знойного летнего дня.
Тяжелый от дождя ветер обрушился на кроны парка почти сплошным водяным шквалом. Потом сыпанул вдруг белый горох града. Небесная шрапнель ударила по притихшему городу из сотен невидимых жерл, и Белосток превратился в белый сток пляшущих ледяных шариков. Любисток…
Как человек втягивает голову в плечи, так и дома, казалось, втягивали в себя крыши, мансарды, чердаки, по которым отчаянно лупил град, этот скорый гнев небес.
Молнии нагло врывались сквозь занавешенные окна, сквозь веки зажмуренных глаз, в тайны снов…
«Гроза… Гроза…»
