– Да на что она мне сдалась? Зеленая совсем! Я что, квасдопил какой? Всего-то и делов – пса возле парка в Приморске высадить, а до бабки он сам дохреначит. Парк, говорит, не помню, как называется, типа у моря. Я потом пораскинул мозгами – в Приморске-то все парки у моря. Высадил псину у первого попавшегося, и бабки мои.
– Врешь ты все, Шура.
– А на какие, по-твоему, бабосы, я капиталку своему движку сделал? – и Шура победно ухмыльнулся.
Дождливым сентябрьским утром в вестибюле станции Лондонского метрополитена «Тернем-Грин» молодой человек в черной шелковой рубашке с воротничком-стойкой и потертых джинсах играл на скрипке. Скрипка пела, грустила и радовалась, звуки музыки уносились ввысь. В скрипичном футляре у ног музыканта лежали две смятые купюры и небольшая горстка мелочи. Но столь ничтожная сумма не огорчала скрипача. Он не был профессиональным баскером (так в Лондоне называют уличных музыкантов), хотя прошел специальные тесты и имел лицензию на игру в метро. Зарплаты солиста Лондонского Королевского филармонического оркестра ему вполне хватало. Даже появилась мысль накопить денег, взять кредит и купить новую скрипку. Пусть не Страдивари, но кого-нибудь из великих кремонцев. В метро он играл не для заработка. Его цель была гораздо выше: сделать звуки скрипки одним из повседневных звуков окружающего мира. Пальцы привычно бегали по грифу, а он смотрел на проходящих мимо людей, а мысли то и дело возвращались к бандероли, полученной на днях из России. Обыкновенный пакет с адресом, написанным от руки круглым почерком девочки-отличницы. Разрезал его – и замер: в пакете лежала папка с автографом великого Гайдна. Непонятно, как странная девушка, плакавшая под звуки его музыки, а потом бросившая ему в лицо обвинение в убийстве, смогла узнать адрес. А тем более отправить бандероль – ведь в России действует запрет на вывоз культурных ценностей.
Музыкант вспомнил свой последний концерт в Рослани, театральную площадь, серебрившиеся в свете пушкинских фонарей лужи, и заиграл мелодию Глюка. Проходившая мимо женщина остановилась на мгновение, заслушалась, положила в футляр несколько монет и поспешила дальше. А музыка невидимой тенью последовала за ней словно Эвридика за Орфеем. Но, в отличие от мифической героини, музыка не исчезнет. Она вечна.
