Окинув взглядом комнату, он обнаружил библиотечную книжку «Всадники Багряного Мудреца». Он получил уже несколько открыток, извещающих об истечении срока – за просрочку надо было платить десять центов в день. Теперь он им должен, наверное, уже десять зеленых. Он швырнул книгу в чемодан. На память об Элизиуме, штат Огайо.
Закрыв чемодан, он спустился вниз и пошел на кухню: ему хотелось поблагодарить Клотильду за чемодан, но ее в кухне не было.
В столовой стоял дядя Харольд и доедал большой кусок яблочного пирога, запихивая его в рот дрожащими пальцами. Он всегда ел, когда нервничал.
– Если ты ищешь Клотильду, не трать силы попусту, – сказал дядя Харольд. – Я отправил ее в кино вместе с девочками и Эльзой.
Что ж, подумал Томас, по крайней мере она хоть кино благодаря мне посмотрит. Нет худа без добра.
– У тебя есть деньги? – спросил дядя Харольд, с жадностью глотая пирог. – Я не хочу, чтобы тебя арестовали за бродяжничество и все началось сначала.
– Есть, – сказал Томас. У него был двадцать один доллар и мелочь.
– Прекрасно. Давай сюда ключи.
Томас достал из кармана ключи и положил их на стол. Ему хотелось запихнуть остатки пирога в рот дяде Харольду. Но к чему бы это привело?
Они смотрели друг на друга в упор. На подбородке у Харольда повисли крошки.
– Поцелуйте за меня Клотильду, – сказал Томас и вышел из дома с чемоданом Клотильды.
На вокзале он купил билет за двадцать долларов, чтобы уехать от Элизиума как можно дальше.
Всю ночь кошка смотрела на него из своего угла злыми немигающими глазами. Враги ее менялись. Всякий, кто ночью приходил в подвал работать в ужасающей жаре, вызывал у кошки одинаковую ненависть – жажда смерти горела в топазово-желтых глазах. Ее холодный взгляд сбивал с толку Рудольфа, когда он ставил булочки в печь. Он чувствовал себя неуверенно, когда кому-то не нравился, пусть даже кошке. Он пытался завоевать ее расположение: лишний раз подливал в миску молока, гладил, приговаривал: «Хорошая киса, хорошая», но кошка знала, что все это притворство, и, свернувшись в клубок, обдумывала план убийства.
Отец уехал три дня назад. Из Элизиума не поступало никаких известий, и Рудольф не знал, сколько еще ночей ему придется спускаться в подвал, стоять у раскаленной печи в мучной пыли и ворочать немеющими руками тяжеленные противни с булочками. Он не понимал, как отец мог выносить это всю свою жизнь. Год за годом. Уже после трех ночей в пекарне Рудольф совершенно обессилел, лицо у него осунулось, под глазами появились синяки. Утром ему по-прежнему приходилось вставать в пять и на велосипеде развозить булочки покупателям. А после этого еще школа… Завтра важный экзамен по математике, но у него даже не было времени подготовиться, а в математике он никогда не был силен.
Весь потный, плечи и лицо в муке, сражаясь с огромными жирными противнями, Рудольф превратился в призрачное подобие своего отца и шатался под бременем наказания, которое его отец покорно сносил шесть тысяч ночей. Хороший сын, преданный сын… Плевать ему на это. Он горько жалел, что по праздникам, когда работы в пекарне бывало особенно много, помогал отцу и почти выучился его профессии. Томас куда умнее – пусть семья катится ко всем чертям. И какие бы у него ни были неприятности – получив телеграмму из Элизиума, Аксель ничего не объяснил Рудольфу, – Томасу все-таки сейчас лучше, чем его брату, покорно выполняющему сыновний долг в пышущем жаром подвале.
А уж про Гретхен и говорить нечего – шестьдесят долларов в неделю за то, чтобы просто пройтись несколько раз по сцене…
Рудольф подсчитал, какой приблизительно доход приносила Джордаху пекарня, и оказалось, что за вычетом арендной платы и прочих расходов, включая тридцать долларов вдове, торговавшей сейчас в булочной вместо заболевшей матери, прибыль составляла всего шестьдесят долларов в неделю.
Он тут же вспомнил, как в Нью-Йорке Бойлен только за один их ужин в ресторане заплатил двенадцать долларов. А сколько еще за выпитое ими в тот день!
Бойлен уехал на два месяца во Флориду. Война кончилась, и жизнь возвращалась в нормальную колею.
С остервенением Рудольф сунул в духовку очередной противень.
Его разбудили голоса. Он застонал. Неужели уже пять часов? Так быстро? Машинально поднялся с кровати и с удивлением заметил, что одет. Он тупо потряс головой – как это так? Мутными глазами взглянул на часы – без четверти шесть. Только теперь до него дошло – сейчас не утро, а вечер. Вернувшись из школы, он бросился на кровать, чтобы немного отдохнуть перед ночной работой, и не заметил, как уснул. Послышался голос отца. Значит, отец вернулся, пока он спал. У него тотчас мелькнула эгоистическая мысль: сегодня ночью работать не придется.
Он снова лег.
Снизу доносились голоса – один высокий, возбужденный, другой низкий, пытающийся что-то объяснить. Мать с отцом ругались. Рудольф слишком устал, и ему все было безразлично, но заснуть он уже не мог и невольно стал прислушиваться.
