Избавившись от «лишнего» населения, Кун смог перестроить плантации мускатного ореха на островах Банда на промышленный лад, строго разделил землю на участки и раздал их голландским колонистам. Землю возделывали рабы, пленники и другие лишенные свободы работники, привезенные с соседних островов. Кун рассматривал людей как экономический расходный материал. Хотя сообщения об этой экзекуции заставили некоторых из Семнадцати господ поморщиться, Кун не испытывал никаких колебаний. Он готов был на все ради интересов своей торговой монополии[377].
Конфликт с англичанами достиг острой точки два года спустя, в 1623 году, когда десять сотрудников Английской Ост-Индской компании и десять иностранных сотрудников Голландской Ост-Индской компании (девять японских наемников и португалец) были арестованы на Амбоне, где у англичан и голландцев имелся общий торговый пост. Один из японцев сдался под пытками — к нему была применена стандартная голландская процедура: человеку лили на голову воду, пока он не начинал захлебываться (сходная с современной методикой пытки водой) и в конце концов не делал требуемое признание. Все арестованные были осуждены за шпионаж на голландских военных укреплениях, приговорены к смерти за измену и обезглавлены. Голову английского капитана поместили на бамбуковый шест на главной площади. Утверждалось, что голландцы послали англичанам счет за отмывку залитого кровью ковра из-под плахи.
Хотя Кун к тому моменту уже уехал из Ост-Индии (закончилось его первое генерал-губернаторство), английские торговцы все же подозревали, что именно он отдал приказ о казни. И уж наверняка он одобрил «Амбонскую резню» (так ее стали называть), когда услышал о ней, будучи в Европе[378]. Долгие годы работа следственных комиссий, то английских, то голландских, заканчивалась ожесточенными разногласиями, и эта история отравляла отношения двух стран на протяжении нескольких поколений. Амбонская резня, как и смерть Джурдена в 1619 году, сделала Куна чудовищем в глазах англичан. Король Яков был так взбешен, что заявил: Кун «заслуживает повешения»[379]. На родине тоже постоянно звучала критика в адрес Куна. Один из его голландских начальников напомнил ему: «Нет никакой пользы от пустого моря, пустых стран и мертвых людей»[380].
Но когда столько людей — от мелких инвесторов до директоров компании, а также разного рода группировок, подключенных к системе поставок, — зарабатывали столько денег, казалось, что жаловаться на несправедливое обращение с местными жителями — это какая-то причуда. Что касается сотрудников на местах, то их возможности для обогащения были несоразмерно больше официальных зарплат, которые они считали нищенскими и унизительными. Формальная разница в окладах была невелика: генерал-губернатор получал лишь в семь раз больше, чем работник самого низкого ранга. Но в действительности разрыв был гораздо значительнее: ведь чем более высокий пост занимал человек, тем больше у него было возможностей для заработка посредством «частной торговли», то есть коррупции. На кону стояли огромные суммы: генерал-губернатор с официальной зарплатой в 700 флоринов в месяц мог привезти домой состояние в 10 миллионов флоринов. Один торговец низшего ранга был готов заплатить в бюро назначений 3500 флоринов за должность, на которой официально платили 40 флоринов в месяц, но которая реально приносила 40 тысяч[381]. Эти компенсационные пакеты порой были больше чем бонусы, достающиеся современным
Кун был человеком напыщенным и презирал традиционный стиль поведения первооткрывателей, будь то голландцы, англичане или испанцы — распутство, пьянство и мотовство. Первый генерал-губернатор Питер Бот описывал его привычки как «очаровательные» и «умеренные»[383]. Он пытался искоренять нечестные доходы, однако только до некоторой степени. В целом казначейство на родине получало лишь небольшую долю общей стоимости пряностей, но считалось, что более жесткое регулирование и надзор будут подавлять предпринимательский дух. Лишь в конце XVII века, когда Кун и первое поколение голландских коммерсантов давно уже сошли со сцены, компания всерьез взялась за коррупцию. И есть данные о том, что предполагаемый аскетизм Куна был лишь внешним, для отвода глаз. В одном из критических писем в адрес «Господ» Кун пенял им за свою зарплату: «Я считал, что мои услуги более ценны для вас, чем то, что вы предлагаете»[384]. Впрочем, его жалоба, возможно, в большей степени касалась признания и статуса, чем личной денежной выгоды.
