Беру еще бумаги. Отрываю ровно и аккуратно. Вытаскиваю еще немного смеси, добавляю шалфея и немного красного перца. Картины и книги- вот подлинное искусство. В книгах автор опишет тебе пирог более клубничным, чем он приготовится в твоей духовке, а на картину ты сможешь смотреть часами, пока этот пирог не растает в твоем рту. В комнате пахнет рисом и клубничным пирогом.
В комнату входит Агата. Она не верит своим глазам, что я курю прямо в ее доме, по крайней мере, она так мне говорит. Навряд ли она не доверяет зрению, это явно притянуто за уши.
–Не смей больше никогда делать это в моем доме! – повторяет она изо дня в день. – Слышишь меня? Чего ты молчишь?
Если молчу, значит нам не о чем говорить- думаю я, но вслух не произношу, потому что мне негде больше жить и деньги на все это из воздуха не берутся.
Агата вытаскивает из сумки горсть сушенных лавровых листьев и кладет в рот. По ее словам, это успокаивает лучше всего на свете, а еще по ее словам человек никогда не был в космосе и все это лишь заговор с целью заставить поверить человека во что-то большее, раз уж религия перестала справляться с этой функцией. Еще по ее словам нет бездомных, все эти люди- актеры, которые напоминают нам, как важен труд и чем может обернуться лень. С другой стороны она не верит, что в социальном государстве может появиться такой дефект, как бомжи, ведь столько людей впахивают на благо общества, а по сути своей каждое государство социальное.
–Я не выкину тебя из дома, – говорит она, пережевывая лавровые листья, – это слишком просто. А слишком просто – слишком глупо. А ты должна вырасти человеком, а не тем, кем я вижу тебя сейчас.
Действие смеси было в самом разгаре, так что я ее уже почти не вижу. Отсутствие линз способствует расплывчатому силуэту матери. Благословенны незрячие ибо в трудную минуту могут не закрывать глаза на проблему, а попросту ее не видеть.
–Услышала я тебя, – произношу я эти слова, которые не звучат добровольно, она заставляет меня отвечать ей. – Услышала. Больше не повторится. Не повторится.
–Единственная травка, которая может быть в моем доме- укроп, который я выращиваю на подоконнике кухни. Повтори!
–Единственная это укроп подоконнике кухни.
Прячу от Агаты лицо в тени шкафа. На нем выделяется синяк вокруг левого глаза. Этот синяк я получила вчера в одном тайном месте, вроде бойцовского клуба, только удары так получают не намерено.
У некоторых молодых людей нашего города есть традиция. Мы встречаемся в подвале заброшенного дома по выходным, называется он «Богадельня пост-панка». Там ребята играют тяжелую музыку под тяжелыми веществами и чем ближе к утру, тем музыка становится сложнее. Вообще к утру все это приобретает пугающий окрас, если взглянуть трезвым на подвал того заброшенного дома на окраине города. Толпа подростков и молодых людей, совершенно ничего не ожидающих от завтрашнего дня, ничего не умеющих, кроме саморазрушения и бряканья по гитаре. Мы поем, мы кричим, мы проживаем лучшие года жизни среди убегающих крыс и перепуганных тараканов. Мы творим историю, по крайней мере, мы там оправдываем белые, эти белые ночи.
К слову, школа мне надоела. Я в ней туристка, странница, та самая женщина пятидесяти лет, которая надоедает своим нелепым поведением.
Пристанище мое- библиотека. Несколько лет назад мэр подарил нашей школе множество книг и теперь здесь мое любимое место.
–Ты же уже читала эти книги, верно? – спросила старушка. Эта милая седовласая мисс работает здесь веками, однако имени ее никто не знает.
–Верно, читала. Повторение – мать учения.
–Ум – юдон печали, милая.
–Можно еще Кафку? – сказала я,решив показать ей всю серьезность моей печали.
Медленно плетусь по коридору с охапкой макулатуры, нюхаю верхнюю книгу. Она пахнет каким-то мясом и сигаретами. Крепкими сигаретами и говядиной. Упираюсь в книгу носом. Раскатисто играет музыка из учительской, сегодня свой день рождения празднует эта школа. Раньше они обходились маленьким концертом в актовом зале, а теперь слышу тост учителя истории. Он голосист, обычно этот человек так тих, что некоторые факты по его предмету приходится додумывать самим. Пьют за здравие и за упокой, значит вечеринка в самом разгаре.
Учитель географии выбегает из кабинета, в котором люди поют хором гимн нашей школы, и останавливает свой взгляд на мне. Острие серых глаз пронзает, внутри все зудит от отвращение к этому несчастному, заплывшему водкой мужчине. Хилый, длинный и печальный – единственное, что приходит на ум при упоминание этого человека у любого в этой школе. Нелюбимая жена, случайный ребенок, не исполнившиеся мечты – обычный сорокалетний чудак, таких пруд пруди в вечернее время в очереди за бутылочкой пива и пачкой чипсов. Слишком банален, чтобы о нем говорить. Протыкает тупостью и невежеством, появляется звериный, первобытный оскал, пожар разгорается с небывалой скоростью. Шаг, еще шаг. Он стоит передо мной.
