На улице было темно. Малком должен был скоро приехать. Поспорив немного с родителями (они настаивали, что он хороший парень и так далее), Зиния, девушка, на чьи сиськи Юджин Вилье почти никогда не смотрел, та, о которой он думал, что она слишком молода и глупа, чтобы ее принимать всерьез, вылетела из гостиной хлопнув дверью и побежала наверх, прыгая через три ступеньки.
Полчаса она провела в своей комнате, обиженная, жалея себя. Изучив свое отражение в зеркале, она решила, что она красивая — худенькая, миловидная, и переполненная трагическим изяществом.
Ее ровесники казались ей скучными и безмозглыми. Им нечего было ей предложить. Она бы и хотела им что-нибудь предложить, но ничего не могла придумать такое, на что бы они польстились. Она предпочитала общаться с людьми постарше — и таким образом появились Малком и Юджин, оба старше ее. К сожалению, поскольку некоторые остаточные признаки подростковости, которых она не замечала, все еще наличествовали в ней (яростное жевание резинки, любовь к намеренно уродливой одежде, и так далее), Юджин относился к ней скептически.
Монетка-пенни влетела в окно и приземлилась, звякнув, на полу. Зиния мрачно посмотрела на фотографию Юджина на прикроватном столике, поднялась, и подошла к окну.
Сидя на дереве, бросавшем тень на газон и часть улицы, в пяти ярдах от окна, на нее глядел Джейсон. Он улыбнулся и махнул рукой приветливо.
— Привет.
— Джейсон! Какого дьявола ты здесь делаешь? — зашептала она сердито. — Тебе нечем в этой жизни заняться?
— Зиния, ты знаешь, что я тебя люблю, — сказал он. Его латиноамериканский акцент звучал гуще, чем обычно, как всегда, когда он был взволнован. — Слушай, а не пойти ли нам завтра в кино? Тебе и мне? Что скажешь?
— Скажу нет. Скажу — оставь меня в покое. Скажу, что сейчас я вызову полицию.
— Эй, ты по прежнему видишься с тем черным снобом? С Малкомом? Знаешь, мне это не нравится. Меня это расстраивает… Зиния.
— Это еще не повод сидеть на дереве, как богомол.
Богомолы не сидят на деревьях. Но голова Джейсона слишком занята была другими мыслями, чтобы указать на это Зинии.
— Эй, ты ведь его не любишь. Я знаю, что не любишь.
Они еще поспорили на эту тему яростным шепотом.
— Слушай, — сказал он в конце концов. — Это потому, что я родился в Гондурасе?
— Да! — сказала она, не шепотом, но обычным голосом.
Ее неприятие никак не было связано с этническим происхождением Джейсона. Просто она надеялась, что такой ответ заставит его слезть с дерева и уйти — с газона, от дома, из ее жизни.
Сделалась пауза.
— О, я понял, — сказал он. — Хорошо. Если ты оскорбляешь мою страну, тогда я не желаю тебя больше видеть.
Удивительно — кажется, ответ сработал!
— Вот и хорошо, — сказала она.
— Сучка ты неблагодарная.
— И горжусь этим.
— Иди на [непеч.].
— Это ты иди. Ненавижу твою паршивую тараканью страну размером с блюдце, и тебя я тоже ненавижу. Уйдешь ты наконец?
— Хорошо. Но я это запомню, Зиния.
— Очень рада. Запомни.
— Запомню.
— Да, запомни.
— Я буду помнить об этом всегда.
— Конечно помни. И внукам передай. А теперь иди отсюда.
Что-то выпало у него из кармана и упало на траву внизу. Он посмотрел вниз.
— [непеч. ], — сказал он. — Я выронил пистолет.
— Что! Ты пришел, чтобы меня увидеть, и ты принес пистолет?
— Извиняюсь. Я не собирался в тебя стрелять.
— Рада это слышать. Уходи.
— Хорошо.
— Да уходи же! Смотри, кто-то едет.
Фары автомобиля показались в дальнем конце улицы.
— Вижу, — сказал Джейсон, спрыгивая на землю и ощупью пытаясь найти пистолет. — А вот, если…
— Да оставь ты его, иди, просто иди, дурак!
— Мне нужно найти пистолет.
— Я сама его найду, и тебе отдам. Завтра. Иди же.
— Обещаешь, что отдашь?
— Да! Да! Иди!
Он все-таки еще пощупал траву тут и там. Когда фары приблизились, он вскочил, кинулся бежать, и скрылся в темноте.
Малком одет был по парадному, как всегда. Запарковав машину на въезде, он медленно, с достоинством из нее вышел. Он не видел Джейсона. Зиния вдохнула облегченно.
