Вдова Уолш игриво (и, как мне показалось, чуть нервничая) поздоровалась со мой. Сказала, что нам пора перестать таким образом встречаться. Это такая шутка.
Некоторое количество банальных ответов всплыло в моем усталом мозгу. К счастью, как последовательный педант, я решил, что сперва — дело. Я попросил у нее сигарету. Она мигнула и сказала — Конечно.
Монограммный серебряный портсигар. Я взял сигарету. Какая-то английская марка, дорогая и утонченная. Потом я вдруг вспомнил, что курильщикам нынче вменяется выходить на улицу и курить там — закон такой недавно вышел. Я покрутил сигарету в пальцах. Она сказала, что я выгляжу так, будто мне нужно выпить.
Я сказал ей что этим я как раз и занят.
Что я делал в доме Джозефа?
Развлекал его дружков.
Мое небрежное отношение к этому факту ей понравилось. Она сказала, что ей нужно скоро бежать, но перед тем я должен рассказать ей о себе.
Преимущество свободных духом состоит в возможности проявлять нетерпимость к фамилиарному обращению, если не имеешь дело с непосредственным начальством. Я сказал ей, что мне тоже нужно скоро бежать, но и я бы хотел, чтобы она все о себе рассказала. А дамы первые, сказал я.
Она ни секунды не колеблясь сообщила мне, что она богатая вдова. В этот момент она разглядывала меня критически своими голубыми глазами. В отместку я сказал ей, что я художник, борющийся за существование.
Она говорит — Не очень вежливый художник.
Я говорю — А что бы вы хотели слышать? Я, конечно, неотесанный, но на моей территории по-другому нельзя, хотя свою грубость я часто пытаюсь компенсировать уймой личного шарма.
Она говорит — Ага, ясно.
Наконец-то в голосе ее появился сарказм. Я знаю, что я на верном пути, когда граждане вдруг начинают говорить со мной саркастически. Это они просто хотят показать, что я им нравлюсь. Она сказала — Уймой личного шарма, а?
Я сказал — Именно. Уймой.
Она сказала, что любит личный шарм. Большинство ее друзей полны личного шарма.
Я говорю — Да, конечно, вне всякого сомнения, вы правы.
Она говорит — Но ни один из них не позволил бы Джозефу себя использовать.
Я не согласился. Я сказал, что использую Джозефа не меньше, чем он использует меня.
Она говорит — Вы бы удивились, если бы узнали, насколько это не так.
Надеюсь, мое удивление было бы приятным?
Это зависит от ваших личных взглядов.
Я пожал плечами.
Я сказал — Предложите мне что-нибудь лучше, чем быть использованным Джозефом.
А что, уборщики мусора больше не требуются?
Может и требуются, но я имею в виду что-нибудь, имеющее отношение к музыкальной индустрии.
Она сказала, что лично она не имеет к этой индустрии отношения.
Я сказал, резким тоном, что тоже не имею к ней отношения, но хотел бы иметь, причем чем раньше, тем лучше.
Некоторое время она молчала. Флиртовать мы кончили, по крайней мере на время.
Потом она говорит — Слушай. Сторонись его. Он ужасный человек.
Я тоже не ангел.
Она настаивала. Положив свою мягкую, теплую руку на мое запястье, она сказала мне, что Джозеф не моргнув глазом испортит мне карьеру, если ему будет нужно. Ничего святого у этого человека нет, если ей верить.
Я сказал, что для женщины, так активно не любящей Джозефа, она что-то слишком много о нем знает.
Она объяснила что, к несчастью, она и Джозеф знакомы более двадцати лет и она привыкла.
Я сказал — Миссис Уолш! Я подождал, думая, что, может быть, она скажет — Называйте меня Кассандра, так лучше. Но она не сказала. Я сказал — Миссис Уолш, благодарю вас за все, что вы для меня сделали, и я готов сделать что угодно, в пределах разумного, разумеется, чтобы доказать, что не являюсь человеком неблагодарным. А только, видите ли, в данной стадии моей карьеры… ну, это такое психологическое состояние, как пристрастие к наркотикам, наверное… сложно… Достаточно сказать лишь — я сейчас органически не способен пропустить шанс.
Молодой наркоман наорал на бармена, и бармен закричал в ответ. Миссис Уолш и я проследили за сценой и одновременно захихикали и обменялись взглядами.
Мы переменили тему разговора. Некоторое время мы спорили об операх девятнадцатого века. Вдова Уолш извинилась и ушла в туалетный закуток, и вскоре вернулась свежая, с глазами, сверкающими, как две звезды над фьордом. Мы снова переменили тему. Вдруг она говорит — Слушайте. Она говорит — Сегодня особый день для меня. Я не хочу сейчас говорить, почему он особый. Если вы мне обещаете не задавать глупых вопросов, мы могли бы переместиться в более приемлемое заведение.
Заведение, в котором мы находились, выглядело, на мой взгляд, вполне приемлемо, но против мобильности я ничего не имею. Я согласился. Остановив такси, управляемое недовольным и разочарованным в жизни пакистанским шофером, мы транспортировались в ресторан одного из наиболее претенциозных отелей Мидтауна.
После того как официант, длинноволосый уроженец Среднего Запада, надеющийся получить роль в бродвейском театре, томно ушел передавать наши заказы повару — мой, простой заказ, и очень запутанный заказ Кассандры — я спросил ее, почему она выбрала именно это место.
