– Это все моя вина. Я отдавал Роберту предпочтение перед остальными детьми. В нем всегда было заложено б о л ь ш е – не больше от меня, я не это имел в виду – но больше силы, больше энергии, остроты ума. Когда он был ребенком, то идеализировал меня – он ожидал от меня большего, чем я сам. Когда я был с Робертом, то не мог позволить себе малейшего проявления страха или неуверенности, потому что знал – он будет разочарован. Вспоминаю, как однажды на охоте я перепрыгнул на коне через чертовски высокую каменную стену, не имея никакого представления, что с другой стороны, только потому, что Роберт смотрел на меня и мог расстроиться, если бы я объехал стену, как все остальные – вполне разумно, между прочим. Помню, как подумал: "Мой Бог, я собираюсь убиться, только для того, чтобы Роберт мог мной гордиться!" – Он перевел дыхание. – Мне было ужасно стыдно за подобные мысли, но когда я увидел его верхом на пони, вижу как сейчас, – и его ярко-синие глаза смотрят прямо на меня, полные гордости и возбуждения, но есть в них что-то еще, нечто мрачное…
– Сколько ему было лет, Артур?
– Ну, не помню. Десять, возможно двенадцать. Прелестный ребенок, превосходно сидящий на маленьком пони, сером в яблоках, с пышной белой гривой и хвостом. Кличка пони была Мефисто, потому что он был настоящим дьяволенком и знал это. Купил я его, помнится, у Корнелиуса Арбогаста из Клинтон Корнерс, когда его дочь подросла, заплатил тысячу долларов за детского пони в те дни… В любом случае, дело в Роберте – в бриджах и бархатном охотничьем кепи – у него был до смерти серьезный вид, как всегда, рядом, на всякий случай ехал конюх. И я подумал: "Мальчик хочет, чтоб я умер".
– Он, может быть, не думал ничего подобного.
– Да? Знаешь, я всегда чувствовал, что он никогда не простит меня за то, что он не старший, что Джон родился раньше его… А потом, Роберт – романтик, и всегда им был. Он любит опасность, любит риск, и полагаю, когда он был ребенком, я внушил ему мысль, что я – тоже, потому что это был легчайший путь завоевать его привязанность. Но в действительности, я их не люблю, во всяком случае, по стандартам Роберта.
Он откинулся назад и на минуту закрыл глаза. Она надеялась, что он уснул, но он заговорил снова, словно испытывал необходимость объяснить ей свои чувства к сыну.
– Когда я решил выставляться в президенты, – продолжал он, понизив голос, – Роберт хотел моей победы гораздо больше чем я. И я не уверен, что не принял решение больше для удовольствия Роберта, чем своего. Это был, сама понимаешь, высочайший рывок из всех, и именно Роберт настаивал на нем, ссылаясь на политических экспертов и рейтинговые списки, доказывающие математически, что я способен победить. Что ж, я не мог выказать слабости перед сыном, и бросился в эту гонку, точно так же, как скакал когда-то через ограды и каменные стены в охотничьем поле, и, конечно, потерпел поражение.
– Вспоминаю, как пришли представители Секретной службы, чтобы обсудить мою защиту. Я отнюдь не испытывал к ним уважения – в Рузвельта все равно стреляли, равно как и в Трумэна, Форда и Рейгана, не говоря уж, конечно, об убийстве Джона Кеннеди, поэтому я вовсе не заинтересован был слушать, как они собираются меня защищать, потому что не верил, что они на это способны – но я заметил, как заинтересован Роберт. Конечно, разговоры подобного рода его вдохновляют. Он – то, что ты можешь назвать энергичным слушателем – воспринимает все сказанное с таким концентрированным вниманием, что заставляет собеседников нервничать, но если они могли не обращать внимания на то, как Роберт ловит каждое их слово, то я почувствовал, как у меня по спине бегут мурашки, как тогда, когда я прыгал через эту проклятую стену, и я подумал: "Что же, если кто-то здесь и хочет узнать все возможное об убийствах кандидатов в президенты, так это Роберт". Несправедливо, скажешь ты.
– Не знаю. Может, я бы и сказала – да, это вполне возможно.
– То же чувствовал и я. И однако не мог думать, что в случае моей гибели от руки какого-нибудь маньяка Роберт будет обсуждать ее с агентами спецслужб с таким же хладнокровием. Они очень возражали против того, чтоб я заходил в толпу пожимать руки, и, честно говоря, меня самого не слишком радовала подобная перспектива – после убийства Роберта Кеннеди и покушения на Джорджа Уоллеса. Но Роберт оглядел их с полным презрением и заявил: "Мой отец не собирается быть избранным, выказывая страх перед избирателями – потому что он, черт побери, не боится ничего!" – Он засмеялся, вновь закашлялся, сделал глубокий вздох. – Показательно, правда? Роберт решил отстоять мою отвагу, даже не спросив, что я об этом думаю. Его отец ничего не боится – не м о ж е т бояться – и все тут.
– А это правда?
– Не совсем. О, я достаточно горд, чтоб быть упрямым, и отношусь к смерти как фаталист – я не трус – но нельзя быть кандидатом в президенты ни тогда, ни сейчас, не думая иногда, что может случиться. Роберт всегда больше гордился мной, чем я сам. И не простил меня за то, что я проиграл первичные выборы.
