Они вошли в гавань, миновали волнорез, построенный Мерривейлом с такими расходами и трудом, и, наконец, пришвартовались у причала. Она выскользнула из штормовки, радуясь избавлению от ее влажных объятий, вцепилась в деревянный трап, и немного постояла, чувствуя, как у нее дрожат колени. Она была счастлива наконец очутиться на твердой почве, не ускользающей из-под ног. За ней последовал Баннермэн, улыбаясь, как ребенок, затем Киддер, не выказавший никаких усилий, карабкаясь по ступеням трапа с сумками в руках.
Баннермэн взял ее под руку и проводил через причал к великолепной лужайке, посреди которой высился флагшток с американским флагом. У его подножия стояла внушительных размеров пушка.
– Джок Мерривейл был патриот, – объяснил Баннермэн. – Когда здесь была его резиденция, он палил из пушки каждый вечер на закате, когда спускался флаг. При этом все должны были вставать в знак почтения, чем бы они ни были заняты. Я не продолжил этот обычай.
– Ну, по крайней мере, здесь нет соседей, чтобы протестовать.
– Да. Ближайший обитаемый остров примерно в пяти милях отсюда. Называется Безопасная Гавань – не слишком подходящее имя, поскольку люди разбиваются там о камни с шестнадцатого столетия.
На лестнице появилась седая женщина, встречавшая их. Жена Бена Киддера, догадалась Алекса. Если она и была удивлена, увидев Артура Баннермэна в обществе молодой женщины, то тщательно скрыла это, хотя Алекса не могла не почувствовать, как пристально ее рассматривают. Однако здесь, в Грейроке, Артур Баннермэн не мог совершить ничего дурного – здесь были преданные ему люди, и заметно было, что он не относится к ним, как к слугам.
В тоже время она была всем этим немного напугана. В Нью-Йорке они вели скромный образ жизни, но здесь она впервые попала в мир Артура – мир огромных домов, где слуги ожидают, порой годами, возможности создать ему уют. Она не знала, как впишется в этот мир, если время позволит, и чего он от нее ждет.
Она съежилась перед огромным камином, попивая чай, и как никогда в жизни чувствуя, что заплывает слишком глубоко.
– Великолепно, правда?
Она кивнула сонно и восхищенно. Вид и впрямь был великолепен – за все деньги мира нельзя купить такого вида, но, конечно, только деньги могли сохранить его и удержать в исключительном пользовании одной семьи.
Прислонившись к скале, Артур выглядел совсем иным человеком, чем в Нью-Йорке – более молодым, здоровым, физически активным. Его кашель исчез, у него был здоровый цвет лица, и спал он, как младенец. На нем была старая рубашка, бумажные брюки в стиле "багги", спортивные туфли, у которых был такой вид, будто они сохранились у него с Гарварда. Не потому, что в доме не было другой одежды, нет – просто казалось, он никогда не носил ничего иного.
Они сидели с подветренной стороны, как он выражался, под навесом скалы, расстелив подстилки на галечном пляже. Киддер привез их сюда на лодке и отбыл, оставив радиофон на батарейках, чтобы вызвать его, когда они решат вернуться. Они были настолько одни, насколько возможно, только тюлени, как было обещано, временами высовывались из воды, глядя на них с дружелюбным удивлением. Алекса бросила им несколько сэндвичей – миссис Киддер снабдила их припасами, достаточными для десятка человек, а может и для десятка тюленей – но в отличие от тюленей в зоопарке, они то ли не имели таланта ловить еду в воздухе, то ли просто не видели в этом смысла. Они дожидались, пока еда упадет в воду, и хватали ее, когда она проплывала у них под носом.
– Завтра будет шторм, – сказал Артур. – Попомни мои слова. Или даже раньше.
– Не верю. Такая прекрасная погода… – Погода была не только прекрасной, но настолько теплой, что она встала и сняла свитер, а потом села против солнца, расстегнув рубашку до пояса.
Он обнял ее.
– Увидишь. Нам нужно было отправиться на Ямайку, или в Пуэрто-Рико – там бы ты получила вдоволь солнца. Знаешь, наша семья владеет там отелями, чертовски огромными, с площадками для гольфа, пляжами, кондоминиумами… Уж кто, а я должен это помнить. Отец твердо верил в инвестиции в Латинскую Америку и Карибы. К Европе он всегда относился с подозрением. Именно я построил эти гостиницы. Нанимал архитекторов, выезжал туда вместе с топографами, заключал сделки с местными. Отец поставил меня у руля, когда мне было двадцать пять, сразу после войны, и я чертовски хорошо справился с работой.
– Это объясняет, почему вы с Ротом сразу нашли общий язык. Однако, здесь мне больше нравится.
– Мне тоже. Но я хотел бы посмотреть на тебя в бикини у бассейна.
– Ты еще не такой старый, если ты на это намекаешь.
– Надеюсь, я никогда не буду слишком стар, чтоб не наслаждаться, глядя на тебя, дорогая. Однако, шестьдесят пять лет – это шестьдесят пять лет. – На миг он помрачнел и умолк, словно пытаясь что-то обдумать. – Возможно, сейчас неподходящее время, чтобы сообщить тебе, – сказал он, наконец, – но думаю, я решил, что делать.
– Делать? С чем?
